доков, барж, буксиров, трясся в электричках в пригороды, горчило балтийское пиво на губах, мягко шуршали тряпичные тапочки по дворцовым паркетам, блестели изразцы на печах, и как ни старался Андрей успокоиться, сосредоточиться – ничего не выходило, будто вся эта красота, давно и ярко в нём живущая по впечатлениям детства, теперь уже не могла пробиться к нему сквозь ветер, поднятый его летящей на всех парах жизнью.
За полгода он истосковался по Енисею, по Витьке, по собакам и, собираясь, с волнением думал о дороге и о встрече. Перед отъездом он заболел, простудившись ещё в Павловском парке на сыром ветру, у него начался сильный жар, но надо было ехать – шёл сентябрь. Денег было в обрез и хватило только на билет поездом до Красноярска. Надо было где-то занимать, но выручила счастливая случайность – позвонила знакомая, муж которой руководил экспедицией, стоявшей недалеко от Бахты, и попросила передать ему толстую пачку денег им на обратную дорогу. Андрей рассказал ей о своём положении, и она ответила: «Какой разговор: возьмёшь, сколько надо, а в Бахте вернёшь им. Ты и так нас выручаешь – переводом процент сумасшедший».
Это был хороший иркутский поезд с мягкими диванами и чистыми уборными, в который Андрей вполз ещё пьяный от температуры, еле дотащив кучу громоздких и неудобных вещей, в том числе бурановскую гусеницу и лист плексиглаза на ветровое стекло. Соседями по купе оказались парень из Иркутска и две респектабельные пожилые москвички, с которыми в начале возникла небольшая стычка из-за Андреева ящика, занимавшего слишком много места. Но, как только поезд тронулся, они разговорились, познакомились, прекрасно доехали до Красноярска, и выздоровевший Андрей со стыдом вспоминал свои опасения насчёт денег, которые без конца проверял. Пачка состояла из мелких купюр и была настолько большой, что хранить на себе её было нельзя – Андрей убрал её на дно рюкзака.
Три дня оказались не такими томительными, как думал Андрей, всю жизнь пролетавший это расстояние на самолётах, кроме одного раза, когда ещё школьником ездил в Туву в экспедицию. Теперь ему даже было интересно повторить эту дорогу.
…Поезд пересекал Урал, и его, мальчишку, прилипшего к открытому окну, невероятно взволновал вид тайги, диковатая остроконечность елей и пихт, запах дыма и опилок, и он ещё тогда понял, что не успокоится, пока не будет видеть всё это каждый день.
Теперь, спустя столько лет, покачиваясь на той же верхней полке, он с нетерпеньем ждал знакомых мест, боясь, что вдруг они покажутся плоскими и невыразительными, и когда вырос откуда-то сбоку невысокий синий хребтик и, приблизившись вплотную к поезду, побежал рядом, пестря желтеющими березами, Андрей с щемящим душу облегчением понял, что напрасно боялся.
Ему повезло – теплоход отходил на следующий день, утром. Были места только первого класса или палубные. Андрей взял билет, и его с вечера поселили в пустой двухместной каюте, где он легко заснул, опустив толстые деревянные жалюзи. С освещённого причала всю ночь грузили на палубу мешки и ящики с овощами.
Оставалось всего двое суток до Бахты, никуда не надо было больше пересаживаться, кроме Витькиной лодки, – от этой мысли он и проснулся, с досадой видя, что ещё слишком рано и что теплоход вместо того, чтобы нестись в шелесте воды, ещё по-коровьи трётся о причал, и, чувствуя, что уже не заснёт, и что эти два дня, несмотря на близость цели, будут самыми мучительными и непреодолимыми за всю дорогу. Он лежал и представлял себе, как они сбавляют ход у Бахты, как шарит по спящей деревне прожектор, как блестят на чёрной воде палубные огни, как выныривает из тьмы на лодке Витька, стоя за штурвалом с верёвкой наготове, представлял, как запрыгает на цепи его любимый кобель, как они до утра просидят с Витькой, как он, чуток поспав, встанет, затопит печку, попьёт чаю, сходит к кому-нибудь из мужиков, вернётся домой, унесёт мотор под угор, попробует его завести, снова подымется и, подходя к дому, оглядит сложенный лес… В этом году стройку он не начнёт, а весной уже станет готовиться. Надо будет сделать под обе руки топоры с отводом… Андрей хотел стены не белить и ничем не обивать, а выстрогать и так оставить. Работа эта, называемая околоткой, когда бревна тешутся уже «в стене», трудоёмкая, но не шли из головы смуглые, мягко закруглённые углы, которые так нравились ему в избах костромских мужиков.
Вспомнилось, как решил он к Новому году побелить в избе. Стены были серыми, закопчёными, углы с паутиной. Приходила к нему остячка Надя, обелившая пол-Бахты. Он грел воду в баке, таскал известку, снимал полки, а Надя два дня белила, и к ней прибегали её дочки, которых он кормил картошкой с налимом. Андрей сидел с папироской у печки, рядом копошились дети, Надя, белая от известки, на столе стояла с кистью, и как раз в этот момент прилетел вертолёт, и в избу зашёл пилот спросить рыбы. Андрей сказал, что на продажу у него нет, тот просил поискать, допытывался, у кого в деревне есть, и если Андрей не знает, пусть спросит у «жинки», кивнув на бойко управляющуюся с кистью Надю. Пилот ушёл, вертолёт улетел, прогрохотав над крышей, Андрей докурил папиросу, а Надя с дочками ушла домой.
Каюта задрожала. Андрей встал, стараясь делать всё как можно медленнее, умылся, почистил зубы, оделся, вышел на палубу и прошёл на корму. Теплоход уже нёсся вниз, увлекаемый течением, косо валясь, плясал на сизой воде ярко-красный бакен, и быстро удалялся на фоне синих гор длинный мост с едущими автомобилями.
Андрей не торопясь спустился позавтракать, вернулся в каюту, потом слонялся по палубе на холодном ветру. Но время, будто глядя на него, тоже решило не торопиться; он вернулся в каюту, куда так никого и не подселили, пытался читать, то и дело глядя на часы, дотянул до обеда и спустился в ресторан, где спросил тарелку щей и водки. Народу почти никого не было. Погодя вошёл какой-то, видимо, непросыхающий мужичок, севший напротив за соседний столик, и тут же запросто заговоривший с официанткой, называя её по имени. При всем забулдыжном виде было что-то красивое в его седеющих космах, в длинных свешивающихся усах, в голубых глазах и тёмных бровях. Андрею принесли водки, он поднял рюмку и, встретившись с соседом взглядом, чуть приподнял её, качнув, как бы говоря: «Ну, братец, с Богом», на что тот охотно и понимающе ответил кивком. Ему уже несли графин.
В этих глазах, бровях, в голосе
