были гости, где жена приятеля, ни на шаг не отступающая от мужа, никак не давала им поговорить по душам, навязывая свои темы, в результате чего они механически напились, обсуждая жениных знакомых, и он возвращался домой по ярко освещённой улице и с вопиющей водочной ясностью чувствовал, что всё, его томившее, так и останется при нём, и было нестерпимо обидно за этот зря пропадающий хмель, за чёрные ветви клёнов и лиловое небо со звёздочкой, за хрусталь в полсилы горящих фар и лёгкость, с какой выуживал размягчённый взгляд любую подробность, будь то бледно-зелёный свет приборов в матовом нутре автомобиля или красный огонёк на ребре высотного здания.
Дома после поползновения задуть бутафорскую, сделанную под керосиновую, лампу Андрей лежал в своей единственной комнате на первом этаже, а в двух шагах от него шли, шурша снежной кашей, люди, лаяла собака, разворачивался чёрный, похожий на саламандру, автомобиль, сквозь щель в шторах светил в глаза холодным голубым светом фонарь, и наваливалось на Андрея такое одиночество, какое и не снилось ему даже в самой дальней избушке на Майгушаше.
Тем не менее в гостях Андрей бывал, и непременно кто-нибудь начинал расспрашивать о его жизни, цокать языком и любопытствовать, есть ли «в Бахте тигры». Андрей старался говорить поменьше и всё сводил на шутку.
Зашёл он однажды к одному пишущему приятелю, захватив рассказец. Приятель торопливо открыл дверь и, скрываясь в комнатах, прокричал: «Проходи! Как раз про тебя идёт!» Шёл фильм о героической сибирской жизни, в котором бородатые мужики под грозную музыку, кряхтя и падая, по пояс в воде тащили на себе тяжеленные брёвна вместо того, чтобы спокойно провести их по той же воде или, обливаясь потом и паля из обрезов, носились друг за другом по зимней тайге в пудовых тулупах, летных унтах и громадных шапках. Вскоре зашёл приятель приятеля, тоже, как он представился, литератор. Звали его Максимом. У него была труднопроизносимая фамилия и псевдоним Сарыч. Андрей поинтересовался, что это означает. Тот задумался, а потом взмахнул руками, как крыльями, и, насупив брови, сказал: «Ну что-то такое ночное». Андрей хотел было объяснить, что сарыч – это, наоборот, самый дневной из дневных хищников и что любой школьник сто раз видел летом над полем его просвечивающие на солнце крылья, но тут Максим заметил Андреев рассказ, лежавший на столе рядом с лужицей пива, схватил с живейшим интересом и, к ужасу Андрея, ушёл с ним в уборную, где провёл с четверть часа, после чего, пошумев водой, вернулся, как ни в чём не бывало, и сказал:
– Ну что – вполне эстетский рассказ. Кое-что доработать (я помогу), и мы его напечатаем.
С молодыми писателями Андрей вообще чувствовал себя странно. Удручало не то, что они путают сычей с сарычами, знают по фамилиям всех редакторов и что с ними совершенно не о чем поговорить, кроме так называемой литературы, а то, что они сходу, не успев познакомиться, начинают читать свои стихи, про которые после надо обязательно что-то говорить. Чаще стихи оказывались плохими, и Андрей был готов провалиться со стыда и за автора, и за себя, только что, как ветер, свободного, а теперь вынужденного мямлить что-то невразумительное, чтобы не обидеть этого, в сущности, хорошего, но занимающегося не своим делом человека.
Незадолго до отъезда у Андрея начал рассыпаться зуб, он зашёл в поликлинику, но там можно было записаться только на следующую неделю. Придя домой, он вспомнил, что одна всезнающая околохудожественная знакомая всучила ему как-то телефон «прекрасного, сходи – не пожалеешь» зубного врача. Он открыл записную книжку, среди второпях записанных имён, отчеств и фамилий после долгих поисков нашёл на букву «В» этого Виктора Владимировича и, преодолев отвращение ко всяким знакомствам по рекомендациям, набрал номер:
– Але, – ответил женский голос.
– Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, можно ли попросить Виктора Владимировича?
– Одну минуточку. – Трубку положили на что-то твёрдое – Витюша-а-а!
– Я вас слушаю, – ответил через минуту приятный немолодой голос.
– Виктор Владимирович?
– Да-да! Я слушаю вас!
– Это… – Андрей откашлялся. – Здравствуйте, Виктор Владимирович, это Гурьянов Андрей, Маша вам говорила, наверное…
– А-а-а, – потеплел голос, – так-так, явились, значит…
– Да, явился, да вот уезжаю на днях, хотелось бы увидеться…
– Ну, дело хорошее. Когда свободны?
– Да я как скажете.
– Так… вторник – выставка… в среду никак, вот в четверг, часиков в семь.
– Утра?
– Да нет, – засмеялась трубка, – вечера, конечно.
– Прямо в поликлинику?
– Да зачем? Домой! – прыснула трубка…
«Видать, спец, раз дома принимает. Машка зря не посоветует», – подумал Андрей, с облегчением распрощавшись и зашагав по комнате с зажжённой сигаретой.
Перед тем как идти к врачу, Андрей долго приводил себя в порядок, чистил зубы и всю дорогу жевал жевательную резинку. Дверь открыл пожилой невысокий человек с седой бородкой и карими улыбающимися глазами:
– Легко нашли?
– Легко, спасибо. – Андрей незаметно вынул изо рта резинку и сунул в карман. И глядя на полумрак большой прихожей, освещённой тусклым плетёным фонарём, на длинный коридор с книжными полками, на чайный столик с двумя чашками и чайником в небольшой завешенной картинами комнате, Андрей, холодея, понял, что зубного врача зовут Владимиром Васильевичем, а это квартира художника-графика Виктора Владимировича Волкова, чьи иллюстрации он хорошо знал по книгам и к которому постеснялся бы не то что прийти, а даже позвонить, несмотря на настойчивые уговоры Маши.
Когда Виктор Владимирович успокоился, вытер платком красное, потное от смеха лицо, ещё раз взглянул в листок с буквой «В» в Андреевой записной книжке, где его телефон стоял рядом с телефоном зубного врача, когда они напились чаю, наговорились о блёснах, он, помолчав, сказал:
– Ну, почитай что-нибудь, если помнишь.
Отец Виктора Владимировича, вологодский крестьянин, отличный художник и замечательный человек, прославился в своё время одним случаем. С юности он бродил по сёлам, расписывал клубы и столовые. В конце концов его, как водится, заметили, оказалось, что у него уйма чудных картин, среди которых особенно поражали иллюстрации к народным сказкам. На одной из них, к примеру, был изображён деревенский перекрёсток и на нём огромная, с дом размером, рябая курица. Тут засуетился Союз Поощрения Художников, состоящий сплошь из самих художников, в Вологду была снаряжена экспедиция с подарком для гениального самоучки, состоялась конференция, приехала куча журналистов, было сказано много слов, потом притихшему виновнику, в то время уже седобородому старцу, торжественно вручили подарок – шикарный подрамник, журналисты в ожидании ответной речи, полной откровений и народной мудрости, приготовили блокноты, а старик вынул из-под мышки куль от комбикорма, поклал туда подарок и, низко поклонившись, вышел
