втыкалась, говорила, смеясь: «Не знала, что ты такой вредный» и, взяв за руку, вела к ёлке.
Новый год удался. Перед началом они выпили для храбрости водки в подсобке среди клубного хлама и потом все пошли в зал, а Андрей, постукивая посохом, ждал у дверей своего выхода. Наконец раздался голос Снегурочки: «Пойду искать Дед Мороза. Дед Мороз! Где-е-е ты!», и Андрей ввалился в зал, крича приветствие, а дальше понеслось всё само, он балагурил, поздравлял, дарил подарки и грохотал посохом. Потом у него отклеился ус, и они убежали со Снегурочкой в подсобку, где она, помирая со смеху, приклеивала ему ус казеиновым клеем, от которого тут же разъело губу. На следующий день он сыграл Деда Мороза на детской ёлке, куда его привели сонного и с гудящей головой, а вечером он пошёл в клуб, надеясь встретить там Любку. Любка была в тёмном платье, с голыми руками и распущенными волосами. Увидев Андрея, она закричала: «Дед Мороз, пойдём танцевать!», и они закружились вокруг ёлки. Одной рукой Любка обнимала Андрея за шею, другой держала зажжёную сигарету, и когда кто-то пропищал, дурачась: «А здесь курить нельзя!», она, блестя глазами и глядя на Андрея, произнесла: «Мне – можно».
Потом они сели в уголке на лавку, и через некоторое время Андрей понял, что она кого-то ждёт, поглядывая на дверь и не отвечая на его слова. Приглядевшись внимательно, он увидел на белой Любкиной шее лиловый след поцелуя. Тут помрачневшая Любка куда-то убежала, а Андрей пошёл к Витьке, у которого собрались охотники, всё толкавшие его в бок со словами: «Ну и как Снегурочка?»
Ещё несколько дней он, проходя по деревне, выискивал глазами белую Любкину шапку, но потом всё загородили сборы в тайгу. Стоял сильный, под пятьдесят, мороз. Вскоре он сдал, и они уехали. Ночевали на Ганькином пороге. После развеселого ужина улеглись вповалку спать. Хозяин избушки – небольшой пожилой дядя Дима в три часа ночи невозможно раскочегарил печку, и когда зашевелились от жара и повскакивали мужики, дядя Дима с хитрой улыбкой протянул ничего не понимающему Витьке конфету со словами: «Витя, чай пей!»
На Витькином участке у Андрея заклинил «Буран», и Андрей, накрыв его куском брезента, пошёл пешком. Снова ударили морозы, он шёл по Бахте через Витькины избушки три дня, дул хиус в лицо, еле катились лыжи, стыли ноги, и он едва не ознобил большой палец уже в избушке, пока, сидя на корточках, растапливал печку. Когда он шёл тайгой уже по своей дороге и там ничего не попало, он утешал себя мыслью, что там и раньше не попадало. День заметно прибавился. Придя к себе, он попил чаю, побежал на короткую, всегда выручавшую дорогу в гари с островком кедрача, но и там было пусто. Он пошёл дальше и вернулся дней через десять, проверяя по два путика в день, меся с утра до вечера рассыпчатый перемороженный снег и сняв только двух соболей, и то маленьких рыжих самочек, что было вовсе грустно. Пока он ходил, морозы постепенно сдавали. Настало вдруг совершенно синее утро с лимонно-голубым рассветным заревом, на фоне которого темнели, как вырезанные, ели и кедры, облепленные кухтой, и разгорелся день без мороза и ветра, с весенней глубиной в небе и торжеством в каждой освещённой солнцем ветке.
На обратном пути, прибираясь в избушках, скидывая снег с крыш, поднимая на лабаза остатки продуктов, Андрей думал о том, что дело совсем не в соболях, которые могли и вовсе не попасть (такой год), и что какие бы неудачи ни омрачали душу, за ними всегда, как за лохматыми кедровыми ветвями, проглядывается ясная даль. И что бы он ни делал, всегда ему казалось, будто он не просто мнёт лыжню, разбирает вариатор или колет дрова, поглядывая на небо, а прикасается каждый день своей жизни к какой-то светлой и морозной истине.
3
Андрею всё сильнее хотелось написать что-нибудь стоящее, но свободного времени почти не было. Летели месяцы, обдавало жаром голову, и всё не шло из памяти постаревшее лицо Виктора с тёмной сухой кожей под глазами.
Часто, особенно на охоте, он вспоминал Москву. Возникало перед ним Крутицкое подворье, разрушенное, запущенное и невозможно русское, провинциальное, с битым кирпичом и лопухами, Замоскворечье, где прошло его детство, голубая церковь у Яузы, Андроников монастырь. Всё это, омытое одиночеством, было ярким, чётким, и он, тоскуя уже по всему прошлому, говорил себе, что приедет, будет целыми днями только ходить, ходить, ходить по всем этим местам, поставит бабушке свечку и зайдёт на могилу… Всё то, о чём он вспоминал, было бесконечно дорогим и не менее любимым, чем тынепские избушки и Бахта с друзьями, и иногда обладание одновременно всеми этими богатствами поддерживало его, а иногда настолько расшатывало жизнь и его самого раздваивало, что он всё ломал голову в поисках выхода, всё не находил его и всё яснее понимал, что давно уже не хозяин той судьбы, которую, казалось, он сам себе выбрал.
В Москву он ехал, как на другую планету, волнуясь и досадуя на дорожные препоны. Он прилетал ночью и, мчась в такси по пустым и широким улицам, теребил в кармане ключи и переживал каждый поворот дороги, по опыту зная, что это полное надежд приближение окажется едва ли не главной ценностью всей поездки.
Первое время он по привычке рано вставал, вёл дневник, бодро ездил по магазинам, выполняя бахтинские заказы, а потом как-то расслаблялся от горячей воды и повсеместного пива, появлялась усталость, особенно от езды по городу, нехорошая, мягкая, переходящая в лень, наваливались, вырастая из пустяков, какие-то дела, поездки, встречи, застолья, потом надо было уже заказывать билет, и тут выяснялось, что не куплены какие-нибудь батарейки или ещё что-то, продающееся в специальном магазине за городом, тут Андрея скашивал бронхит от едкого московского воздуха, и уже не оставалось места ни для Крутицкого подворья, ни для Замоскворечья, ни для бабушкиной могилы. К тому же все те места, по которым издалека так тосковал Андрей, оказывались какими-то труднодоступными, тусклыми и совершенно утонувшими в холодной музыке города, не лишенной, впрочем, своей прелести и блеска, особенно по вечерам.
Вообще выходило странно. Вдали от Москвы можно было что угодно терпеть и во всём себя ограничивать, тешась надеждой, что где-то там идёт некая ослепительно-разгульная жизнь, полная чудных женщин и интереса ко всему красивому и настоящему, вроде поэзии и охоты и где всё пережитое и передуманное найдёт выход. Но ничего подобного не случалось. К примеру,
