Я в его годы»… Дядя Коля умер в поезде возле станции Вичуга на исходе морозной ночи.
Стоял мороз и когда он впервые приехал с бабушкой в Кинешму на школьные каникулы. Плечи оттягивал рюкзачок, бабушка, стройная и сухая, бодро шагала вдоль поезда. На площади пахло дымом и навозом, было полно мужиков с санями. Лямки резали плечи, бабушка говорила: «Терпи!», весело поглядывала вокруг, и запомнил Андрей, как чуть дрогнул бабушкин голос на словах: «Гляди, Андрюшка, это розвальни». У тёти Шуры, дяди-Колиной жены, были большие серые глаза с тёмно-синим ободком. Лица её он тогда не запомнил. Помнил, что она была чуть моложе бабушки и что они с ней постоянно о чём-то говорили, отправив его с книгой Чехова в другую комнату. Книга была большая, как доска, с толстой жёлтой бумагой и крупными буквами.
Запомнился поход к бабушкиной гимназической подруге морозным вечером. Пахло снегом, угольным дымом, подрагивали огоньки, они шли вдоль путей, кончавшихся поворотным колесом, и Андрей, отстав от бабушки, глядел, как заезжал на него паровоз, как его разворачивало колесо и как он, пыхтя с животным свирепым усердием, уносился обратно в темноту.
Тётя Люся, приветливая широкоскулая женщина с железными зубами, угощала его яблочным вареньем, но он лучше запомнил её мужа, Василия Ильича, небольшого, плотного, совершенно лысого человека, налегавшего в уголке на водочку. Тётя Люся рассказывала, как он недавно провалился вместе с грузовиком под волжский лёд, как открывал дверцу, как выбирался из-подо льда, и Андрей хорошо представлял себе косо оседающую зелёную кабину, над которой сходится ледяное крошево, и Василия Ильича, бьющегося об лёд своей бедовой лысой головой.
Другая бабушкина подруга, тётя Галя, жила на горе за рекой Кинешемкой в высоком деревянном доме, окружённом липами. Переходя затон мимо вмёрзшего буксира, Андрей издали видел сетку липовых ветвей на сером небе, грачиные гнёзда, темнеющий дом, чёрные фигурки поднимающихся в гору людей – всё чёрно-белое, строгое и невыразимо грустное. Как-то после тёти Гали, действительно чем-то похожей на галку, они с бабушкой пошли куда-то вдоль Волги, мимо одноэтажных домов, и шли довольно долго, так что Андрею даже надоело, а потом бабушка остановилась посреди улицы напротив небольшого голубого дома и сказала: «Это наш дом был», и Андрей, который уже хотел домой, всё не мог понять, почему бабушка стоит и не уходит, а потом из дома вышла задумчивая девочка в синем пальтишке и белой меховой шапке с двумя пушистыми шарами и закричала небольшой, волчьего окраса собаке, лаявшей на них из-за ограды: «Найда, Найда, ко мне!»
Когда он в последний раз приезжал в Кинешму, уже не было ни бабушки, ни розвальней. С вокзала он, нервничая, пересёк тесную грязную площадь и пошёл по широкому и, казалось, над всем городом возвышающемуся шоссе и чуть не проскочил маленький двор перед облезлым серым домом, поднялся на второй этаж и позвонил. Открыла соседка, жившая уже много лет в дяди-Колиной комнате, по-доброму ему кивнула и сказала, что тётя Шура сейчас оденется и выйдет. Прошло минут десять, тихо отворилась дверь и вошла, опираясь на косяк, высохшая до какой-то предельной серебристости старуха. С изрезанного мелкими морщинами лица глядели на него те же серые глаза с чётким синим ободком.
Тётя Шура умерла на следующий год, и Андрей ездил к её внучатому племяннику Алексею, жившему в костромских местах между Макарьевым и Мантуровым на реке Унже, о которой бабушка ему пропела все уши. Было лето. Вместе с соседом Алексея, хорошо знающим мантуровского батюшку, они ходили на Святой поток, ключ с чудотворной водой. На Владимирскую Богоматерь возле него служили молебен и потом брали воду. Шли прохладным солнечным утром через бор по белой песчаной дороге, чуть сойдя с которой Андрей попал в заросли цветущих ландышей, вскоре началась низинка, и по хлюпающей ярко-зелёной тропинке они вышли на открытое место, окружённое мелкими сосенками. Прежде вокруг ключа был лес, уничтоженный властями, решившими извести ключ и лицемерно организовавшими именно в этом месте торфоразработки. Было что-то от лунного пейзажа в этой бурой полянке с досчатым сарайчиком на месте сожжёной часовни. Но ключ журчал, и на дне ямки, заполненой прозрачной водой, клубилось мутное облачко.
Около двадцати старушек с банками столпились около сарайчика. Вынесли икону, и батюшка начал молебен, время от времени прерываясь, потому что некоторые нетерпеливые старушки норовили набрать воды раньше времени, и их никак не удавалось призвать к порядку. Дошло до того, что среди старушек произошёл раскол – одна часть потихоньку подбиралась к ключу, а другая стояла возле батюшки и осуждала первых под руководством маленькой аккуратной старушки, кричавшей, окая: «Куды ты, Манефа ползёшь?» или: «Наверно, хватит, девки, шуметь, не на базаре всё-таки!» Полный молодой батюшка улыбался, потом всё как-то уладилось и служба продолжалась. Вдруг с другой стороны поляны послышался стрекот, и из-за сосенок вырулил тяжёлый чёрный мотоцикл с коляской и двумя одетыми в шлемы седоками. Андрей переглянулся с Алексеем, расправил плечи, но никого защищать не пришлось, потому что из-под шлемов показались лица макарьевского батюшки и его попадьи. Мантуровский батюшка поприветствовал своего макарьевского коллегу и освободил ему место рядом с собой, а тот глянул на всех серьёзно и сказал негромко и тоже окая: «Служи с Богом». Был он в возрасте и лицом походил на Тургенева, только ниже ростом и поэтому как бы крепче, с седой бородкой и широкими скулами. Когда он крестился, его рука, прежде чем коснуться плеча описывала размашистый полукруг. Потом они служили вместе, он подпевал в концах странным, немного в нос, голосом, и чувствовалось, что в десятую настоящей силы.
После мантуровский освятил воду, и все спустились с банками к источнику. Припекало солнце, пела овсянка, и наклонялась к воде сухая старушка в ослепительно-белом платке и чёрной шерстяной кофте, на которой сидела, двигая крыльями, небольшая рыжая бабочка, а потом все шли обратно через бор, пахло в распаляющемся зное горячей хвоей, и покачивались в авоськах тяжёлые голубые банки.
Однажды, ещё в юности, гостил Андрей у своего приятеля в тверской деревеньке, полной галок, живущих по заброшенным чердакам. Перед отъездом они засиделись, и наутро Андрей опоздал на единственный, состоящий из локомотива и двух вагонов, поезд и, зная, что где-то не так далеко должно быть шоссе, пошёл себе через лес по свежему снежку. Шёл он долго, вышел на ручей, текущий меж высоких кочек с жухлой травой, вдоль которого вился сохатиный след с бурыми брызгами на снегу, набрёл на речку с тёмной водой и бесконечными волнистыми водорослями, потом
