ветром капли дождя и как напряжённо дрожит за окном голое деревце черемухи на фоне сизого Енисея. За домом тарахтел, разворачиваясь, трактор. Постукивала где-то сверху оторвавшаяся от фронтона доска.
«Надо наконец прибить её», – подумал Андрей и вспомнил почему-то Борьку.
У Борьки, или бича Бори, было красное бугристое лицо, глупая улыбка и золотые умные руки. Из Бахты часто приезжали за ним, когда надо было сложить печку или помочь со стройкой. Денег за работу Борька не брал, рассчитывались с ним водкой и застольем с разговорами. Была у него ещё страсть ко всяким обменам и аферам в духе сказки об овсяном зерне. Он мог добыть тридцать соболей, сменять их в Туруханске на списанный дизель, привезти его в Бахту и отдать за сорок мешков комбикорма и три ящика водки, сменять комбикорм на телевизор и двух поросят, поросят закоптить и скормить под водку желающим и остаться с ненужным в Селиванихе, где нет света, телевизором.
– С Андреем они были старыми знакомыми и не раз друг друга выручали. Однажды они строили баню одной старухе. Молоток Борька называл «молотилом», берёзовый шестик для отмеривания брёвен «мерилом», а когда надо было что-нибудь прибить, кричал: «Хляшшы!»
– Труба у него звалась «трубичкой», бензопила «дружбичкой». Дружбичек у него было три штуки, но работала из них всегда одна. Как всякий бич, Боря любил приврать для красного словца. Один раз Андрей застал его разбирающим дружбичку и удивился, увидев на малиновом борькином носу толстые очки с верёвочкой. «В Бору ракетного топлива обожрался», – мимоходом пояснил Борька.
Борька был небольшого роста и худой, но страшно тяжёлый и какой-то топырливый, когда надо было грузить его в лодку. К своему телу он относился как к выносливой машине, весь он был перебитый-переломанный, падал пьяным с лесов, ломал рёбра, руку, как-то после запоя отнялась у него вся правая сторона, и он ходил, как краб, скособоченный, а однажды подавился рыбьей костью и месяц харкал кровью, говоря всем, что «оторвал лёгкие». Несколько лет назад в Бахту прилетали зубные врачи, и Борька за ведро рыбы заказал у них вставную челюсть. Ему долго обтачивали остатки зубов, мучали примерками, а он, проносив челюсть два дня, выплюнул её, сказав, что «не пришлась». Так она и лежала у него в запчастях в ящике среди ключей и гаек.
Работал он, особенно после запоев, как заведённый, с шести утра до десяти вечера, приговаривая:
Бей, ломай, круши, ворочай,
Растакой-сякой рабочий!
Пилил, тесал, ворочал, всё делал быстрыми экономными движениями и всегда ясно видел, что в конце концов должно получиться. На глазах у Андрея он за полчаса сделал из березового полена приклад для одностволки, на котором попросил нарисовать «сохачью бошку». Ее он потом аккуратно вырезал ножичком.
Трудового запала хватало у Борьки на неделю, дальше его рабочий день час за часом сокращался, и дней через шесть он уже ходил, приволакивая ногу, по деревне с глупой улыбкой и полбутылкой в кармане. В Бахте у него было два друга – Колька Светличный и Ромашка Муксунов по кличке Муксун.
Кольку Светличного выгнали из конюховки за то, что он пропил новый хомут. У пропахшего одеколоном «Лабиринт» Кольки были честные голубые глаза, волевой подбородок и тугая загорелая шея, молодая, по сравнению с испитым лицом. В углу глаза у Кольки сидела вечная гнойная точка.
Муксун, бывший охотник, тридцатилетний седой остяк со впалой грудью, стал инвалидом после того, как пропорол себе живот бурановским рулем, влетев пьяным в собственное крыльцо. Летом он неплохо добывал красную рыбу и всю пропивал на самоходках. Как-то утром Андрей встретил его плетущимся домой со знакомого танкера. Он прогулял там всю белую ночь и теперь шёл, шатаясь, по краю угора с трехлитровой банкой спирта, которым угощал встречных, бормоча: «Вот токо воды нету» и удивлённо подняв брови, словно никак не мог надивиться этому утру, ветру, шевелящему седой ежик на его голове, банке и самому себе.
Позапрошлой весной Андрей с Борькой ловили Андрею лес на новый дом (старый прогнил в углах и грозил вскоре сползти в Енисей, который с каждой весной подбирался всё ближе). Андрей приехал в Селиваниху сырым тихим вечером. Борька бегал по берегу с багром и ловил проплывающие бревна. Увидев лодку, он радостно замахал руками. Мотора у него не было, он истомился после долгой зимы, сидя с опостылевшими соседями, ему хотелось движения, работы, веселья. Решили, что он поможет Андрею с лесом и они уедут вместе в Бахту. Пока подымались на угор, Борька со смехом рассказывал, как вчера, охотясь за здоровенным баланом, оборвался с берега в воду, как стуча зубами, бежал домой и как бабка-соседка налила ему по этому поводу браги.
Борька, за свою жизнь срубивший не один десяток домов, жил на краю в крошечной баньке. Кое-где ещё лежал снег, в жёлтой траве пестрел мусор, щепки, валялся расколотый поддон от мотора, на тросике сидел в шароварах из старой шерсти по пояс вылинявший кобель. У длинной лужи наскакивали друг на друга два турухтана, пыжа разноцветные грудки: один бело-рыжую, другой – зелёную с крапом. «Пеньки!» – фыркнул на них Борька, как на свою собственность. Дров у него оставалось три чурки.
Утром кричали где-то невидимые чайки, и мягко неслись по до краёв полному Енисею остатки льда, бревна, палки. Рядом с берегом ехал угольно-чёрный выворотень, облепленный трясогузками. Андрей с Борькой неплохо поработали и вернулись к вечеру, оставив плот в ручье. На другой день, найдя улово, куда набило много леса, они ездили вдоль него и выдергивали свежие сосновые бревна. Плот стоял, привязанный к кустам, они подводили бревно, Борька натягивал трос и кричал: «Хляшшы!», а Андрей забивал скобу обушком топорика.
Погода стояла хорошая, лишь раз пробежал седой пеленой дождь из лохматой тучи, взбив потемневшую воду, и снова выглянуло солнце. Борька докурил последнюю оставшуюся папиросу и, откусив мундштук, протянул Андрею:
– Вон у кустов балан хороший вижу. Давай туда.
Они, расталкивая бревна, проехали вдоль кустов к большому жёлтому бревну, и пока Андрей подводил его за скользкий бок топориком, Борька сказал, как бы невзначай:
– Чё там такое, льдина, что ли?
Андрей пригляделся и ответил, что вроде льдина. Они подцепили ещё балан, и Борька снова спросил про льдину, а потом, помолчав, сказал:
– Утопленник, по-моему.
Андрей было возразил, уж больно не хотелось в весенний солнечный день никаких утопленников, а Борька сказал:
– А ну, давай подъедем, вон там и балан добрый.
Из воды торчал бледный распухший мужской торс.
