что надо было отлежаться и никого не будоражить.
Вертолёт обещали вечером. Его ждали в деревне, все сидели на связи и ждали известий. Алексей утащил понягу, лыжи, беря всё это в надежде вернуться и доохотиться, увёл собак, за которых было обидно больше всего: он-то понятно, а они за что страдают? Собак он привязал к поняге и побежал в избушку за оружием по натоптанной в снегу тропинке, а когда возвращался, недалеко от площадки встретил собак – они, высунув языки и виляя хвостами, тащили понягу обратно. Потом он прибрал в избушке, поднял на лабаз какие мог продукты. Оставалась много рыбы и хлеб в прибитом к ёлке ящике – о хлебе он переживал особо: «Может, вернусь ещё, или Стёпка, будет время, приедет».
В этот день вертолёт так и не прилетел. Вертолётчики решили не залетать в деревню, а охотовед из Верхнеимбатска, куда они подсаживались по пути, неточно указал место, и Алексея искали в других избушках. Он слышал тарахтенье вертолёта за хребтом, но ничего не мог понять и поделать, только стоял, сняв шапку и вглядываясь в закатное, цвета топленого молока, небо. В конце концов пришлось вернуться в избушку, затопить печку, достать с лабаза спальник и ждать утра.
Утром пилоты полетели к Стёпке. Мужики сидели на связи и матерились, Стёпка то и дело выходил на паберегу слушать, а потом вдруг быстро сказал: «Летит, мужики». Алексей упаковал рацию и пошёл на площадку – в запасе было минут пятнадцать. Груз лежал на снегу: поняга, лыжи, оружие, мешок с рыбой – кормить собак, пока он будет в больнице, и гостинцы в деревню – сиги, два звена тайменя. День стоял солнечный, с редкими снеговыми облаками, голубым небом и неярким зимним солнцем. Еле сдерживая дрожь в ногах, Алексей стоял у края леса с собаками на верёвке. Вертолёт, хлопая лопастями, вскоре показался из-за лиственниц. Уже трепетали кусты, перехватывало дыхание от снежного ветра и рвались на верёвке собаки, и в Алексее тоже всё рвалось и трепетало, вилось жгучей каруселью, в которой будто сложилось святое облегчение всех тех, кого когда-то так же вызволяли из беды, все передряги этих трёх недель и животный страх потерять навсегда тайгу.
Потом бортмеханик искал отброшенную понягу, а потом они полетели, и было алюминиевое нутро вертолёта, запах керосина, и врач – сухой, прокуренный человек в толстых очках. Выяснилось, что в обрез горючего и они летят с собаками и всем барахлом в Туруханск. Поэтому не взяли и Степана: как тот не рвался в вертолёт, ему пришлось указать точку на карте и остаться. Собаки, прижав уши, сидели у ног хозяина, сука все время лизала ему руку. Они летели невысоко над тайгой, то и дело входя в снежные завесы, темнели речки, вырастала сбоку покрытая редким остроконечным лесом гора, проползла тундрочка с табунком оленей, а потом широкая река с порогом и плывущей шугой, с желтым каменистым дном и водопадом мелкого притока, и большая белая гора, огибая которую текла эта река – все огромное и обворожительно дикое. И снова терялась тайга в опаловой дымке, нёсся горизонтально снег, и они всё летели и летели, пока не показался в снежном тумане плоский Туруханск с чёрными трубами и антеннами и громадный серый Енисей с медленно ползущими ледяными полями.
Сначала его в таёжной суконной одежде, броднях, с топориком, с оружием, привезли в корпус, где сняли показания с сердца, а потом переправили в больницу, стоящую на окраине среди чахлых ёлочек. Там он переоделся: в вертолёте ему передали пакет – Степанова жена, Люба, послала полотенце, одежду, мыло.
Пахло эфиром и ещё чем-то острым, чем всегда пахнет в больницах. В палате лежали, глядя глядя в телевизор, два мужика, а между койкой и батареей была натянута сетка, которую вязал челноком третий.
На следующий день Алексей почувствовал, что действительно болен, хотя приступы больше не повторялись, будто болезнь в тепле освоилась и изменила тактику. Но в общем всё было сносно и, главное, можно было полностью расслабиться, особенно после того, как собак отправили на попутном вертолёте в деревню. К тому же Алексей чувствовал себя в своей тарелке – в больнице собрались мужики со всего района, все рыбаки и охотники, и каждому было что рассказать.
Но скоро всё надоело – утра, начинавшиеся с запаха хлорки из ведра нянечки, убирающей в палате, окна с волнистым слоем снега, нараставшим каждую ночь, уколы, раздача таблеток, вечное ожидание кормежки, телевизор с назойливо повторяющимися заставками и тошнотворными сериалами, а главное – необходимость любыми способами спроваживать тягучее больничное время.
Раза два Алексей прошёлся по Туруханску. Поднимался угольный дым из высоких чёрных труб. Пахло этим дымом и снегом. Мужичок выезжал со двора на двух собаках и отправлялся по налимьи удочки. В нарточке лежал кусок брезента, пешня и обледенелый черпак из проволочной сетки. Ехал приземистый снегоход с чёрным капотом, грузовик с углём. Возвращаясь, Алексей поймал себя на том, что стремится в больницу, на свою койку, как к себе домой.
Через три недели Алексея выпустили с диагнозом дистонии и рекомендацией обследоваться в большом городе, поскольку у него «ничего не нашли». Пришёл его врач и весело сказал, взбив воздух указательным пальцем:
– Будет к вам вертолёт, полетишь?
– А-би-зательно, – ответил Алексей.
Это тоже было санзаданье – у них в деревне парализовало жену лесника. Вертолёт летел вдоль Енисея. Алексей сидел на корточках у открытого окна, куда время от времени курил врач и, глядя на медленно ползущий лёд и рыжее, пробивающееся сквозь снеговое облако, солнце вдыхал ветер и чувствовал, как возрождается в нём жажда работы, веселья, жизни.
В деревню прилетели на закате. В голубых сумерках чётко чернели дома, бани, длинный барак школы. Его встречала Люба на «Буране». Она сдвинулась, он сел за руль и со всей силы нажал на газ.
Начались расспросы, рассказы. Все переживали. Соседка, Степанова тёща, опираясь на палку, бросилась к нему навстречу и заплакала. Подошёл сосед, справился о здоровье, предложил, если надо, денег. Много кривотолков вызвало загадочное появление собак в деревне – вертолёт подсел ранним утром, и его никто не заметил.
Вечером он заглянул к Витьке, тот вышел на несколько дней из тайги – участок был рядом. Они поужинали, выпили, Алексею не терпелось убедиться, что он выздоравливает. Когда он подходил к своему дому на угоре, во всю горел закат. У горизонта небо было розовым, а выше переходило через желтизну и зелень в глубокую космическую синь над головой. Плотно забитый льдом
