ответственность за их разлад и с таким слепым упорством отстаивал свою точку зрения, что казалось, будто спорят не живые люди, а какие-то отвлечённые и озлобленные идеи.
Дело усугублялось неизбежным общим разочарованием Алексея от отношений с Катей, причиной которого была неспособность преодолеть противоречие между неизбежной обычностью совместной жизни и тем исключительным значением, которое он придавал их любви. Алексей понимал, что надо что-то менять жизнь или меняться самому, но откладывал эти изменения на какое-то «потом», подменяя отъездом, ожидание которого стало для него привычным состоянием. Так всё и продолжалось.
3
Маша, новая Катина подруга, была хороша резкой, сильной красотой: тёмные волосы, острые скулы, мягко обтянутые смуглой кожей, серо-зелёные раскосые глаза и сухие щиколотки, которые она плотно схватывала шнуровкой своих чёрных сапожек. Cтоя перед зеркалом и кругля рот, она подкрашивала губы, и на талии её чёрная кожаная кофточка, не доходя до короткой чёрной юбки, открывала поясок смуглой спины с живописной ложбиной позвоночника.
Алексей хаживал к Маше в дружеские гости, возвращался с распалённым воображением, вспоминая вырез её кофточки и углубление между высоких грудей, где уютно и элегантно лежал серебряный крестик, и всё больше раздражался на Катю, которая, как ему теперь казалось, не достаточно следила за собой, то есть, приходя с работы и переодеваясь в домашнее, была по сравнению с туго затянутой в чёрное Машей бледной, мягкой и расслабленной, особенно, когда, сняв косметику, приходила к нему в постель с доверчиво поблекшим лицом, вызывая досадные мысли, что для других она старается быть красивой, а для него нет.
Как водится в таких случаях, Маша казалась лучше, свободней, красивей, умней, а главное, интересней Кати. Она понимала собеседника с полуслова и говорила обо всём с объективной прохладцей насмешки, трезво и без Катиных прекраснодушных поблажек, судя о людях. Она широко смотрела на вещи, одобряла мужское стремление к свободе и как бы сама разделяла его. Катя по сравнению с ней казалась негибкой и трудной. Работала Маша на телевидении и, слушая рассказы Алексея, вскользь обронила, что неплохо было бы поехать к нему на лето поработать. Просматривая енисейские фотографии, она с восхищением говорила: «Боже, какая красотища!» и поднимала широко раскрытые глаза с острыми ресницами. «Боже» она говорила часто.
Снова с небывалой силой всколыхнулись в Алексее всё то неутолённое и неутолимое, о чём он с таким жаром и такой надеждой рассказывал когда-то Кате и что вскоре как-то отпало, загородилось текущим и, оказавшись лишь инструментом душевного ухаживания, притаилось где-то на дне души. Теперь всё это, целёхонькое и ждущее своего часа, он, переведя стрелку, устремил на Машу и сам очертя голову понёсся по этой новой дороге, нанизывая на неё все те доводы, какими пытается оправдать себя мужчина, которому надоела одна женщина и невыносимо охота попробовать другую. Просто изменить с Машей он считал недостойным самого себя и поэтому всё, что происходило, называл новой, «настоящей», любовью. К тому же он вдруг «открыл», что совершенно не знает женщин, что эту упущенную сторону жизни необходимо наверстать.
Тайком ходить к Маше было унизительно, а положение мужчины, вынужденного врать и выкручиваться, казалось неприемлемым, тем более что вообще было непривычным что-либо от Кати скрывать.
Но последнее время Алексей говорил Кате далеко не всё, что его волновало. Охотно делясь с ней текуще-обыденным, он избегал рассказывать Кате что-нибудь сокровенное, волнующее, стыдясь её безотказной готовности разделить это. С малознакомыми людьми он ещё старался казаться новым и интересным и как-то, разговаривая около дома с приятелем, завидев Катю, вдруг невольно смолк, хотя тут же продолжил рассуждение, Катя всё поняла и, резко повернувшись, ушла, еле сдерживая слёзы.
Примечательно, что похожее чувство он испытывал в детстве по отношению к своей матери, стыдясь при ней душевных откровений, как бы подсознательно боясь тронуть и растревожить этим мать, опасаясь, что это узнавание в нём её собственной души будет слишком щемящим, человеческим, горячим, и всегда был при ней сдержан и скрытен, так что она с удивлением узнавала со стороны, «какой у неё интересный сын»… Только позже он понял, что подобная стыдливость и есть признак самого близкого и кровного родства, которое только и бывает на свете.
В одну прекрасную ночь Алексею приснилась, как он ждёт Машу и она наконец приходит, и он обнимает её, вдыхает пахнущие улицей, ветром волосы и, оползая по её плащу, снимает чёрные сапожки с её прохладных ступней… Утром Катя, ничего не подозревая, спала и только сделала целующие движение сухими губами, раскинувшись посвободней на опустевшей постели, а он, ощущая в себе удивительную твёрдость и решимость, написал эту самую записку и вышел, на площадке дошнуровывая башмаки. Но вслед за ним на улицу выскочила Катя, простоволосая, бледная, с трясущимися губами, крича: «Ну подожди! Лёша! Подожди!», а он только прибавил шагу и раздражённо и намеренно грубо, чтобы не оставлять себе лазейки назад, крикнул что-то вроде: «А ну, иди домой!»
Маше он с порога заявил, что любит её и что ушёл от Кати, на что Маша покачала головой, сказала, что «он всё придумал», но тапочки дала и пригласила к столу разделить прерванный его появлением завтрак. Потом они ездили по Машиным делам, потом на телевидение, а день завершили просмотром известного и редкого кинофильма. Алексей всё глядел на Машу, на её раскосые глаза, на длинные брови и никак не мог поверить, что всё это по правде, а не во сне. Потом был вечер, и он расшнуровывал Машины сапожки, и Маша пила шампанское, а он солидно налегал на дорогую водку.
Проснулся Алексей рано. Маша, спокойно и ровно дыша, спала на спине, закинув локоть и обнажив чисто выбритую подмышку. Веки с длинными ресницами красиво и плотно облегали большие глаза. Над бровью белел шрамик. Одеяло съехало, и виднелась очень большая расплывшаяся грудь с волоском на плоском соске.
Форточка была открыта. За окном шёл дождь, что-то монотонно позвякивало. Резко шелестя, проезжали автомобили. Железная крыша с лесом антенн, трубами и жестяными отдушинами в форме грибов – все блестело беспощадно мокрым блеском, и Алексею стало вдруг ужасающе тоскливо в этой квартире, с этой чужой спящей женщиной, на скорую близость с которой он, откровенно говоря, и не рассчитывал и от которой он теперь испытывал почти разочарование. Всё в Маше раздражало. Её многозначительная ирония определённого направления, за которой угадывался большой опыт, и её не вполне живописная и эгоистическая страстность, и то, что она вела себя с ним, как взрослый, которого ребёнок вовлёк в сложную игру, и тот, пожав
