дорожки, что пришлось накинуть на неё фуфайку, схватить в охапку и вытащить от плиты и белья на крыльцо в студёную осеннюю тьму, где над головами так близко и обильно сияли звёзды, что не было от них на небе живого места, и там нескладно и отрывисто просить прощения, целуя в щёку и чувствуя на ней смешанный вкус муки и соли.
Вообще длительное Катино присутствие лишало жизнь Алексея той привычной и необходимой ему в те годы вольности и однозначности, и, оставаясь один, он испытывал облегчение, и хотя с первого дня начинал скучать по Кате, такое положение его подчас больше всего и устраивало.
На Катю осенний холод, неопределенность их с Алексеем будущего и отсутствие постоянной работы оказывали такое выстужающее действие, что, приезжая в город, она из всех сил старалась утеплить и устроить свою жизнь. Относясь к енисейскому существованию Алексея как к чему-то временному, надеясь, что он вот-вот натешится и вернётся в Москву, и одновременно коря себя за свою «плохую» любовь и думая о том, что надо давно всё бросить и поселиться с Алексеем, Катя, не щадя сил, занималась их новой квартирой, которую, как она считала, стоило в любом случае доделать. Квартира эта была в очень хорошем доме, но на первом этаже, и на её окнах пришлось поставить решётки.
Алексей вспоминал как счастливое сновиденье тот свой приезд, синие сумерки, по которым в полушубке, ещё хранящем запах бурановского выхлопа, он подходил к их дому. Стояла в глазах дорога, тряская теснота вертолёта, пересадка на самолёт и красноярский аэропорт с непривычным обилием мягких, ухоженных лиц, и эти три часа до рейса после годового ожидания, ставшие вдруг непреодолимой преградой, растянувшись до непосильной длины, как последние дни перед демобилизацией. В Москве был сладковатый запах хорошей солярки от медленно подъехавшего автобуса, мягкая шероховатость сидений, чисто выбритый молодой человек с кипой блестящих журналов со «сшенно снсцонными матриалами», голый березняк вдоль шоссе и припорошенный тротуар с чёрными следами подошв, по которому Алексей шёл к их полуосвещённым окнам. Была открывшаяся дверь и Катина улыбка, светлый уют нового жилья и запах с редкой заботой приготовленного ужина, из которого Алексею больше всего запомнились голубцы, перевязанные сочными поджаренными ниточками, которые он так любил обсасывать в детстве.
После долгой разлуки Алексей с полчаса не мог прийти в себя, побороть свою заскорузлость, загрубелость, промороженность, не знал, какими словами с Катей говорить, но после водки отмяк и потом как-то обидно быстро заснул, провалившись в прохладу её плеч.
Днём они ездили покупать холодильник, а ночью он ещё не мог привыкнуть к свежести чистейших простыней, а перед глазами уже стоял белый обрыв с сыпучими скалами наверху, с которых красная пыль разводами ссыпалась на снег, и всё рассказывал Кате об этом обрыве, и она слушала, время от времени касаясь губами его плеча, а потом вдруг неожиданно и горько расплакалась, повторяя почему-то слово «решётка».
– Какая решётка? – допытывался Алексей.
– Да на окнах… Я ведь так старалась, а выходит, клетку тебе приготовила…
Ночью они открывали окно, и было слышно, как где-то шумит поезд и пересвистываются маневровые тепловозы.
Находиться в городе больше двух недель было для Алексея невыносимо. Переделав по дому все слесарные и столярные работы, он маялся бездельем, от которого не спасали ни походы в гости, ни Катина близость, и вспоминал свою енисейскую жизнь, загруженную постоянными приносящими счастье заботами. Алексея восхищало дерево, его внутренние напряжения. Он очень понимал слово «распустить», то есть разрезать, доску вдоль и будто помочь ей освободиться от каких-то скрипучих сил, мешающих превращению этой занозистой необрезной пятидесятки в шёлковые белые бруски. Как-то раз он распилил берёзовый кап бензопилой на тонкие ломтики, потом отшлифовал их шкуркой, проолифил, и получились полупрозрачные, светящиеся, как воск, овальные пластины с узорчатым рисунком… Одну из них Катя увезла с собой в Москву, и она висела у неё над кроватью в головах.
Алексей ловил себя на постоянном сравнивании Енисея с Москвой и в раздражении на город. Ему казалось, что если искусство жизни на Енисее состоит в трудолюбии, терпеливости и смекалистости, то здесь оно заключается в хваткости, изворотливости и прагматичном умении навязать людям свою волю. Что, если в городе люди покупают вещи, то только для удовлетворения тщеславия или для развлечения, а что в деревне окружающие человека предметы, не говоря о простом облегчении существования, служат для труда, то есть для какой-то новой жизни, и поэтому, по сравнению с городскими, имеют гораздо более высокое назначение. Что в городе, угощая гостей, как бы говорят: «Смотрите, сколько я зарабатываю», а в деревне совсем другое: «Смотрите, какой я хозяин», и глядя на ягоду в чашке, действительно видишь хозяина, хлюпающего по клюквенному болоту с ведром, глядя на сметану, слышишь вой комаров на покосе, а беря кусок рыбы – запах речного ветра, и главное, что за всем этим стоит нечто большее, чем просто труд, – стоят опыт, традиции поколений и открытость в бесконечность природы, что-то необъяснимое, но точно существующее, иначе почему, уезжая из тех краёв, всегда чувствуешь себя предателем, а покидая город, ничего, кроме облегчения, не испытываешь?
Ему не приходило в голову, что, к примеру, за Катиным ужином, который он с удовольствием уминал, стояла долгая и старательная готовка, таскание после работы по магазинам и выбирание максимально приличных продуктов на минимальную сумму денег. И что Катя, работая в журнале и разбирая письма, не столько зарабатывает эти деньги, сколько копается в судьбах несчастных, капризных и обиженных жизнью людей и что это копание нередко выливается в долгую тяжбу с чиновником, обманом выселившим из квартиры беспомощную старуху, которая обила все пороги у себя в Электроторфе, так ничего и не добилась и написала в журнал душераздирающее письмо. И что Катя ездила в Электроторф и, потратив несколько месяцев, в конце концов отвоевала квартиру для этой самой Тамары Петровны, у которой не было детей и которая всю жизнь прожила одна, хотя была когда-то симпатичной девушкой – до тех пор, пока зубной врач-коновал не выдернул ей зуб так, что у неё в лице произошло какое-то нервное нарушение: стали сильно косить глаза и появились тик и заиканье, а сама она похудела и сгорбилась. Тамара Петровна все слала Кате письма, а Катя Тамаре Петровне – конфеты и открытки к праздникам, уже несколько лет поддерживая эту трогательную, но обречённую переписку.
Катя с Алексеем обсуждали это, ссорились, каждый укорял другого, защищал свой образ жизни, перекладывая на него собственную
