хотя и никогда не виделись. Этим летом, когда ездили по охотничьим делам в Туруханск, заезжали к дяде Коле в Верхнеимбатск, оставляли у него лодку и прочее. Дядя Коля оказался небольшим пожилым мужичком с лысой веснушчатой головой и пучками волос над ушами. В его дворе на них бросился большой старый кобель, которого дядя Коля еле оттащил: «Обождите, ребята. Привяжу, а то порвёт, совсем спятил. А убивать жалко: кормилец был – поискать». Дядя Коля принял их как родных, выставил бутылку водки, накормил малосольными тугунами, проводил в порт, где они ещё некоторое время, сидя на траве, ожидали самолёт. Через неделю на обратном пути (возвращались они теплоходом), дядя Коля встретил их на дебаркадере и снова принял и помог чем мог. Но чувствовал он себя плохо, пить не стал и выглядел усталым и постаревшим, а серый кобель тоже больше не бросался и не лаял, а стоял, пошатываясь, в дверях сарайчика, глядя на них умными, грустными глазами, а потом подошёл и уткнулся Алексею мордой под ладонь. Дядя Коля спустился с ними под угор, дождался, пока они завели барахливший мотор, а потом махнул рукой и медленно пошёл в гору. Неслась вода под рыжий нос лодки, глядел алюминий сквозь вытертую краску, а у берега кто-то всей семьей неводил тугуна, над вытянутым неводом прыгала фонтаном серебристая рыбка и бегали вокруг детишки в ярких куртках.
Как-то утром Алексей задержался в избушке заменить водилину у нарточки. На связи уже никого не было, только дядя Коля обсуждал со своей женой хозяйственные дела. Напоследок он спросил, как она спала, а потом, помолчав, сказал: «А я, Мать, замерз сегодня. В спальнике и замерз…»
И Алексей подумал, что он завидует дяде Коле, у которого есть там, в деревне, его единственная и верная старуха, про которую он хоть и говорит, что она «не понимат ни хрена, тяму нет – в магазине не купишь», но без которой пропадёт, потому что нет ничего хуже, чем, когда жизнь кончается, ты неизвестно где и тебя никто не ждёт.
2
С той, которая не ждала Алексея и не писала ему почти два года, они встретились давным-давно в городских гостях. За секунду, пока их знакомили и он смотрел ей в глаза, произошло в воздухе какое-то незаметное движение, и лицо её стало вдруг предельно привычным и исчезло, оставив только глаза, казавшиеся синими срезами двух таинственных потоков, попав в которые, он будто понесся по какой-то родной дороге, а всё вокруг слилось в стремительную серую массу и потеряло значение.
Очнувшись и поняв, что будет теперь изо всех сил, и ещё не зная, как завоевывать эту Катю, он весь вечер почти не глядел в её сторону, хотя туда и было направлено всё напряжение его воли.
Тем временем вниманием гостей владел жгучий бородач необычной судьбы. Несмотря на светский характер застолья, он был в майке с короткими рукавами, обнажавшими очень натренированные бицепсы, подчеркивающие, впрочем, изначальную природную тщедушность их владельца. Вздутые упорными тренировками мышцы с неприятной анатомией обильных лиловых жил, маленькие кисти с нежной кожицей на пальцах, непохожесть этих рук на руки привычных к постоянному труду людей и эти нарочито короткие рукава – всё казалось подозрительным Алексею, которого всегда восхищали тихие мужички, спокойно наблюдающие, как срывают рубахи любители померяться силой, а потом нехотя кладущие всех быстрым движением руки и в бане оказывающиеся буквально обложенными гладкими литыми мускулами.
Бородач был знаменит тем, что объездил всю страну, где и кем только ни работая. Он промышлял песца на Таймыре, перегонял яков по Монголии, сплавлялся на плотах по алтайским рекам и добывал соболей на Подкаменной Тунгуске. В довершение всего он свирепо пел своего сочинения песни, как ластой, колотя кистью по небольшой дешёвой гитаре. По тому, как он пел, не дотягивая концов и не выдерживая ритма, по глухому дребезжанию плохо прижатых струн и стёртому на трёх аккордах грифу, девственно чёрному дальше третьего лада, возникало опасение, что со всей остальной его деятельностью дело обстоит точно так же. Впоследствии выяснилось, что Алексей не ошибся в своих подозрениях. Этот бородач послал во Французский комитет спорта письмо с дерзким предложением: он обязался пробежать пятками вперёд сто километров, с условием, что ему оплатят дорогу до Парижа и обратно. Французы согласились, имея какие-то свои интересы, и мероприятие состоялось с обильным участием прессы, публики и многочисленных бегунов-добровольцев. Бородач, возглавлявший этот пятящийся рысью табунок, на первом же километре подвернул ногу и порвал сухожилие, после чего с удовольствием провалялся в клинике два месяца за счет французов, и был с большим трудом возвращен на родину.
Сидя за столом, бородач внимательно следил, чтобы у всех было налито и чтобы все пили до дна, причём сам, зорко оглядевшись, быстро ставил свою не выпитую рюмку обратно, под защиту специально придвинутых вазочек с салатами. Алексей, заметив это, нарочно попросил передать оба салата, но тот, сделав вид, что не слышал, впился в гитару и захрипел песню. В громком припеве пелось про «бродячую и колесную» жизнь, и сидящий рядом с Алексеем пьяненький студент, сбиваясь, подхватил:
– …Э-э-х, эт-ту бродёсную…
Было похоже, что хождение по гостям и утомительное козырянье своим странным опытом, составляли главное содержание жизни бородача, суть рассказов которого сводилась к тому, что, куда бы он ни попадал, он везде оказывался умелей, опытней и находчивей местных жителей, представавшимися перед слушателями полными недоносками. Алексей чувствовал, что сам Бог послал ему этого не перестававшего сверлить Катю огненным взором интеллигентного краснобая, на фоне чьих россказней его небогатый опыт работы механиком в Средне-Енисейской экспедиции после армии обретал какую-то новую прозаическую убедительность. Алексей задал бородачу несколько вопросов, касающихся промысла, отвечая на которые обычный охотник стал бы чесать затылок, со скрипом выдавливая: «Ну как тебе сказать?.. Когда орех есть, тогда то-то и то-то» и, как всякий знающий дело человек, застеснялся бы необходимо длинных объяснений и ссылок на десятки обстоятельств, слишком специальных для застольного разговора. Бородач навскидку палил ответами, путая и перевирая местные словечки и не забыв доложить, что по количеству добытой пушнины переплюнул всех «аборигенов», а когда Алексей с мрачным недоумением спросил: «А что же не остались дальше охотиться?», растерялся и отделался бесшабашной отговоркой, что такому, как он, «перекати-полю» на одном месте не сидится, «хоть убей», и схватился за гитару, собираясь подтвердить вышесказанное очередной хриплой выходкой, но тут началась смена декораций, уборка большого стола, и Катя вышла покурить на балкон. Алексей вышел следом за ней в полумрак,
