шарики прихваченной морозцем смородины.
Зиму Катя провела в Москве, Алексей приехал к ней весной после охоты, и в начале лета они вернулись обратно. Эти лето и осень были самыми короткими в его жизни.
Сентябрьской звёздной ночью он возвращался на лодке с рыбалки, свет в деревне был уже выключен, и лишь горела в их окне керосиновая лампа. Он вытаскивал лодку на обледенелую гальку. Чтобы не замерзла вода в помпе, всухую заводил поднятый мотор, взревавший с пулеметной яростью, взваливал на спину мокрый скрипучий куль со стерлядками и поднимался в гору. Катя ждала его с нагретым от плиты лицом, с чашкой блинов на столе и словами: «Что-то долго сегодня. Я уж волноваться начала». Он разувался, мыл руки и шёл за стол, а Катя сидела в стороне, из полутьмы наблюдая, как он ест, и глаза её светились неуловимым зелёным перламутром, как светятся у детей и собак.
И если бы Алексея спросили, что бы он хотел делать в какой-нибудь другой жизни, он бы ответил: «Хочу вечно нестись в блестящем мраке, в рёве мотора, в шелесте разлетающейся двумя крылами воды, чтобы перемигивались бакена, холодно мерцал огнями далёкий танкер и чтобы впереди в одиноком окне горела зажжённая Катиной рукой керосиновая лампа».
Редкие Катины письма были длинными и вдумчивыми, она никогда не описывала, как проснулась, встала, что ела и куда ходила. Писала она всегда о чём-то отвлечённо-интересном и старалась не пускать в письма то, что её действительно тяготило. Удавалось ей это не всегда, и иногда в письмо проникал тон горького сожаления по поводу их с Алексеем нескладной жизни полу-врозь, полувместе, в отношении которого она тут же отпускала что-нибудь грустно-ироническое. Алексею был хорошо знаком этот оттенок лёгкой насмешки над собой, особенно проявлявшийся у Кати, когда речь заходила о её красоте, которую она так и не научилась использовать для устройства жизни, для получения каких-то льгот и всегда существовала несколько отдельно от собственного тела, честно отдавая дань своим дамским обязанностям по отношению к нему и не забывая усматривать в женском стремлении «выглядеть красивой» некоего забавного атавизма.
Вообще Катя ловила себя на каком-то опасном для женщины чересчур общечеловеческом ощущении действительности и, в отличие от большинства женщин, рассудочных в мелочах и инстинктивных в большом, она стремилась сохранить в этом большом максимальную справедливость и достоинство. Ей были известны все те приемы, которыми пользуются многие женщины для того, чтобы удержать мужчину, и они были противны ей (как противен особенно распространившейся в последнее время дух войны между мужчиной и женщиной, в которой каждый отстаивает свои эгоистические интересы: женщина хочет любой ценой прицепиться к мужчине, а мужчина как можно безнаказанней попользоваться женщиной. Особенно неприятно было для Кати то, что особая виртуозность в подобном искусстве почему-то называлась «умением жить»).
У Кати не было панического страха одиночества и сознательного или бессознательного желания присоседиться к мужчине, стать ему «под борт», как маленькая, не имеющая локатора, баржонка, тем более что локатор у Кати был и к тому же безошибочный. Катина подруга однажды спросила, за что Катя любит Алексея. Катя только пожала плечами, недоумевая, как можно задавать подобные вопросы, а тем более на них отвечать, но потом поняла, что, как всякий перед собой честный человек, точно знает ответ и ясно предчувствовала его с первого взгляда на Алексея.
…За то, что он всё время менялся, но был постоянен в чём-то главном. За то, что для него не существовало чёрной работы. За его руки, которые не мёрзли, а на морозе только краснели, и яснее проступал на одной из них гладкий лиловый шрам. За то, как он, перетягивая груз в нарте, пробовал туготу увязки короткими цепкими рывками, будто доводя до кем-то навеки установленной прочности. За длинную, невероятной изящности, деревянную лодку, процесс изготовления которой он ездил изучать к дубческим староверам. За то, что целый месяц жил у сымских эвенков, учась делать берестяные туеса и пестеря для ягоды, за его любовь ко всей этой неповторимой, нажитой веками культуре и страх, что она погибнет. За ту заботу и надежду, с которой он показывал ей что-нибудь красивое, скрывая свои опасения, что она не поймёт, за шалое выражение глаз, когда он, оторвавшись от работы, забегал домой за каким-нибудь инструментом, за ранние морщинки вокруг глаз, за его врождённую взрослость в мужицких делах и почти детскую наивность в городской жизни, в которой он остался на уровне того юноши, каким её покинул, за чистоту его чувства к ней, за то, что ему не сходило с рук сходящее многим, за его двойки в школе, полученные из-за неумения списывать, за то, что он не смог подарить коробку конфет раскормленной накрашенной чиновнице из жилищной конторы и вылетел из её кабинета с этой коробкой, красный как рак, за неспособность притворяться и за то, что происходящее у него на душе всегда отражалось в его серых с рыжинкой глазах.
Тем не менее большую часть года Катя проводила в Москве. Она не хотела и не могла жить на Севере и быть женой охотника, который пять месяцев проводит в тайге, и надо всё это время сидеть одной в избе, таскать воду и дрова и пытаться заполнить пустоту тем, что было ей непривычно и неинтересно. Она каждый раз старалась вжиться в эту жизнь, ей нравилось ходить с Алексеем по гостям, вникать в деревенские отношения. Она колола дрова, солила рыбу, стряпала пироги, перекатывала ягоду и варила варенья, но при этом оставалась до мозга костей городским человеком, от которого вдруг потребовали профессионально-крестьянского трудолюбия и неприхотливости. Однажды Алексея несколько дней не было, а в день, когда он приехал, она затеяла стирку, но не рассчитала воду, и пришлось полоскать гору белья в уже холодном сентябрьском Енисее и таскать его в тазу на высоченный угор. Когда она доразвешивала во дворе последний пододеяльник с горсткой енисейской гальки в уголке, вдруг налетел шквал и пошёл дождь. Пришлось всё снимать и развешивать в избе, а тут приехал голодный и мокрый Алексей и сразу заворчал, что нет хлеба, который она не успела купить из-за стирки. Катя взялась стряпать оладья и, когда месила тесто в большой кастрюле, отколовшийся кусочек эмали попал ей под ноготь. Она заплакала от боли и усталости, и Алексею вдруг стало так стыдно за своё наполовину наигранное недовольство здорового и сильного мужика и так жалко Катю, у которой по испачканному в муке лицу бежали крупные круглые слёзы, оставляя блестящие
