вслушаться в самолётный вой двигателя. Хорошо после трёх месяцев тайги врываться победителем в ночную деревню, нестись по укатанной снегоходами улице, зажигая лучом фары глаза собак и, подъезжая к своему дому, который Толян-сосед топит уже два дня, видеть столб белого дыма над трубой. И выломав над раскалённой плитой сосульки из бороды, долго разуваться на лавке, развязывать ремешки и стягивать пропахшие выхлопом бродни, косясь на белёные стены и дивясь забытому простору избы, пугающе огромному после избушек. А потом уже в валенках и чистой фуфайке ввалиться к Степану, навстречу дружному реву клочковато-бородатых мужиков, сидящих с налитыми рюмками вокруг стола с шаньгами, пельменями и завивающейся морозной стружкой оранжевой стерляжьей строганиной.
Охотники жили дружно, и с первых дней пребывания в этой деревне Алексей почувствовал такое доверие и поддержку, что дальше лишь стремился к тому, чтобы быть достойным этого доверия и не подводить. Было это весной, в серые дни, когда по Енисею неслись последние льдины и промозглый снеговой северо-запад трепал прошлогоднюю травку на высоком угоре, из которого весенней водой вымыло мамонтячьи кости, и собаки долго таскали по деревне жёлтый растрескавшийся бивень, пока Степан не подобрал его и не зашвырнул к себе на вышку к сохачьим рогам и берёзовым веникам. Алексей тогда зашёл к Стёпке, которого ещё почти не знал, что-то ему было нужно, кажется, канистра. Стёпка стоял, стрекоча «Дружбой», на неоконченном срубе и, завидев Алексея, приветливо кивнул, крикнул: «Жди маленько!» и, ловко сострелив выхлопом опилки с прочерченной гвоздём отметки, сделал рез, заглушил пилу и спрыгнул на землю, улыбаясь и протягивая крепкую натруженную руку с лиловым ногтем…
Этой же весной Алексей ездил в Верхнеимбатск оформлять участок и долго разбирался с добрым, заполошным и запойным охотоведом. Когда составляли описания границ, он всё время путал и перевирал названия ручьёв. У Алексея граница шла по Кангелану и Тангедану, и он в пятый раз объяснял это охотоведу: «Пиши: Кангелан и Тангедан!», а тот в пятый раз кричал: «Я и пишу: Хандыган, чёрт подери!» Алексей всё-таки добился, чтобы охотовед записал и Кангелан, и Тангедан, но тот не унимался со своим Хандыганом, и Алексей тогда махнул рукой: «Ладно, вали и Хандыган до кучи».
Были ещё Витька с Серёгой, тоже напарники. Они всё время подшучивали над Степаном и Алексеем и однажды затащили им в лодку громадный камень. Лодка стояла на берегу, а песок вокруг был так изрыт ногами, что Стёпка с Алексеем, откинув брезент и поняв, в чём дело, долго хохотали, представляя, как корячились мужики, переваливая через борт огромный серый булыган.
Микола Большаков – лучший охотник района, жилистый невысокий мужик с кержацкой бородой, вообще не пил, но не пропускал ни одного сборища охотников и всегда сидел до утра, терпя и дым, и шум ради общения с товарищами. Ходил он в сером, похожем на кольчугу, свитере. Первый раз они встретились, когда Алексей, сопя, тащил на реку свежесобранный мотор, и Микола одобрительно сказал: «Таскай-таскай, потом он тебя таскать будет». Миколе шёл пятый десяток, был он, несмотря на радикулит, удивительно крепким и, может быть, от этого остро ощущал бег времени и свою бренность, по-детски огорчаясь из-за каждого выпавшего волоса. Микола умел почти всё и был настоящим кладезем мужицкого опыта, охотно и с удовольствием давая советы. Он держал двух коров, рыбачил, добывал больше всех пушнины, бил сохатых, растил сыновей и без конца переделывал печку в бане, добиваясь пара, который его никогда не устраивал. Микола вечно был в работе, спал по четыре часа в сутки, разрывался между хозяйством и тайгой, чувствовал хребтом каждый ушедший день жизни и не знал ни счастья, ни покоя, а только видел, что постоянно с чем-то без толку борется, то с непонимающей его женой, то с начальством, то с радикулитом. Однажды он поссорился с женой под Новый год и ушёл в тайгу, где провёл праздник в одиночестве. Степан с Алексеем собирались его поздравить по рации, но закрутились и забыли, и было стыдно, хоть они и знали, что Микола не обидится. Через несколько дней они гуляли у Сереги, а когда вышли на улицу дыхнуть свежего воздуха, увидели в сгущающихся сумерках небольшую фигуру с карабином, идущую вперевалочку на широких лыжах. Не дав опомниться, они затащили Миколу в избу, заставили выпить коньяка, и он сидел у стола, скусывая ледышки с усов, со своим сайгачьим носом, с красными от ветра глазами и безоружной улыбкой непьющего человека. Провожая Алексея в конце зимы в Москву, Микола крепко жал ему руку и строго говорил, косясь на толстый одномоторный самолёт: «Смотри – недолго там».
Самолёт, оглушительно и деревянно стрекотнув, круто разворачивался на лыжах, разогнавшись по ухабам площадки, взмывал в небо, и Алексея с небывалой остротой захлестывала любовь к покидаемой деревне, к односельчанам, тут же перерастая в какую-то общую пространственную любовь к Северу, к Сибири, и к этим потрепанным промороженным людям, которых различал с первого взгляда в поезде, самолёте и в городском автобусе.
«Как это все понятно, знакомо, – думал он, глядя в круглое окно на приближающиеся огни большого посёлка, – эта вечная тоска по дому, неизбежная при таких пространствах, и эти вёрсты, которые так въедаются в душу, что привычка их преодолевать навсегда лишает человека этого самого дома, давая вместо него чувство Родины, чувство, наиболее остро переживаемое не в городе, даже самом старинном, а где-нибудь в ожидании рейса, в далеком снежном посёлке, глухой ночью среди запаха котельных и дизельного выхлопа, под ослепительными северными звёздами…»
И чем ближе он подлетал к Москве, чем ниже опускался сквозь тучи большой самолёт, чем дальше уходили в прошлое товарищи, провожавшие его на скрипучей укатанной площадке, нервотрепка из-за задержанного рейса на Красноярск, долгий промысел, и вся та трудная, но полная светлого напряжения жизнь, – тем сильнее чувствовал он с приближением города страшную и невосполнимую потерю высоты.
6
Вырастало в целое дело – очистить от снега лодку, выгрести лёд, завести и прогреть мотор, загрузить убегающих собак, отвязаться, запрыгнуть самому, пробраться к мотору и, вовремя газанув, отъехать от берега, чтобы быстрым течением не нанесло на камни.
Алексей отлёживался, ловил просветы в болезни и делал дела. Приступ прошёл, он вернулся вниз, поставил сети и, чувствуя прилив сил, всё надеялся, что на этот раз поправился. Снова подморозило. На душе было бодро от предстоящей охоты – он видел по следам, что год будет отличный, не то что прошлые два. «Вот и хорошо, – думал он, – продукты я развёз, сейчас
