Енисей грохотал мощно и спокойно.
Охотники были в тайге. Алексей возил воду их женам и думал о том, каково женщине одной управляться с хозяйством и детьми, когда муж где-то там и неизвестно, что с ним, а за окном морозная ночь и сизый провал Енисея.
Через две недели он пошёл в тайгу. Вставал Енисей и Бахту на много километров залило водой, так что увезти его никто не мог. Он шёл на лыжах километров по двадцать в день, было тяжко, оттягивали плечи свой груз и гостинцы Стёпке, но он чувствовал, что только так можно добить сопротивляющуюся болезнь. Особенно дал ему прикурить поворот на шестидесятом километре, к которому он подошёл уже в полной темноте. Поворот по осени заторосило, торос наполовину засыпало снегом, но это место не брало ветром, и снег был неубойный, сыпучий. Изрядно вымотавшийся Алексей километра два впотьмах пробирался по этому торосу, то проваливаясь выше колен, то грохая лыжой по голой вздыбленной льдине и едва не падая от неожиданного подъёма, а когда торосы кончились, за мысом его ждал такой пронизывающий ветер, что, если бы не избушка, ему пришлось бы туго. На сотом километре его встретил белобородый Степан на обледенелом «Буране». Свой «Буран» Алексей долго откапывал лопатой из-под плотного надувного снега – виднелся только небольшой бугорок на месте стекла. На следующий день он уехал к себе, по пути настораживая капканы. У избушки всё было избегано, с лабазка, где лежала рыба, соскочил соболёк и побежал, суетливо складываясь в каждом прыжке пополам и озираясь на гремящий «Буран».
Алексей хорошо поохотился и выехал к Новому году, худой, как щепка, но довольный. На праздники он напился, полночи проплясал с остяцкой девою, которая под утро потащила его к клубу, где в снегу у неё была спрятана бутылка водки, он посадил её за руль, она газанула, на остром гребне снежного надува не управилась с рулём, и они перевернулись, причём Алексей упал на больную, повреждённую в коленке, ногу, еле доковылял до дома и заснул. В обед продолжавшие гулять мужики послали за ним Степана. Степан хорошо помнил наказ: «без Лёхи не приходить» и всё пытался поднять, растормошить Алексея, а тот не мог оторвать головы от подушки и бормотал «Стёпка, отстань», а потом разозлился и бросился на друга с кулаками, тут же, правда, получив по ребрам. На следующее утро он не мог ни вздохнуть, ни пошевелиться. Болела нога, болели ребра. Он сосредоточился и вспомнил свои подвиги. Всё было так бездумно-глупо, что некоторое время он лежал, покрываясь холодным потом и повторяя: «Нечего сказать, покувыркался…», а потом встал и поковылял к Степану. Степан сидел на скамеечке и мрачно курил в печку. Алексей кинул шапку в угол и сказал:
– Стёпка, прости дурака.
Стёпка подмигнул и достал две стопки.
7
Через несколько дней Алексей уехал в тайгу запускать (закрывать) капканы. Вывалило очень много снега. В одном месте так забило затеси, что он почти час искал дорогу и, приехав в избушку в темноте, долго пил чай, а потом лежал на нарах и глядел на железную печку с ноющим чайником на краю, на родной потолок из жердей и тёсаную стену со следом-ёлочкой от сапога. При всей усталости спать не только не хотелось, но и не получалась, и Алексей, вздев руку, пошарил на полке и, перебрав несколько журналов, нащупал небольшой и хорошо знакомый томик. Это был Катин молитвослов. С волнением он взял его в руки и нашёл молитву Пантелеймону. Перечитав её до конца страницы, он помешкал и перелистнул. Страница предыдущая, которую прочитал он тогда в ожидании вертолёта, заканчивалась так: «…Приими недостойное моление грешнейшаго паче всех человек. Посети мя благодатным посещением. Не возгнушайся греховных язв моих, помажи их елеем милости твоея и исцели мя…»
Он снова перенёсся в те роковые минуты, когда настолько проникся и смыслом, и звучанием этих слов, что наряду с душевным облегчением ощутил и облегчение общее – без раздела на душевное и телесное. Когда в истовом порыве слились и сладостное ощущение Божьей помощи, и надежда на близкое спасение, и умиление своими чувствами. И, отложив молитвослов на грудь, он лежал на нарах, закрыв глаза и ощущая на щеках текущие слёзы. Страница с первой частью молитвы так и осталась не перелистана.
И вот теперь он её переложил. Остаток молитвы оказался мал и ошеломителен: «… да здрав сый душею и телом, остаток дней моих, благодатию Божию, возмогу провести в покаянии и угождению Богу и сподоблюся восприяти благий конец жития моего…»
Алексей ещё долго лежал, глядя в потолок избушки. Потом уснул, не раздеваясь. Ему приснилась весна. Они со Степаном подъезжают к Шыштындыру. Всё ближе и ближе белеет крышами посёлок. Алексей говорит:
– Знаешь, как на западе обрешётку под шифер называют?
– Как?
– Подскальник.
– Придумают же! Подскальник… – Степан смеется, мотает головой.
Вода большая. Несёт мусор. Посёлок стоит на крутом яру, виднеются свежесрубленные избы. Вдали синеют горы. На берегу копается с мотором мужичок.
Степан заговорил с мужичком, а Алексей поднялся в гору и пошёл в посёлок. Всё было как обычно – избы, собаки, оленьи нарты, рыжие торцы дров в поленницах. Потом пошли двухквартирные брусовые дома, потом попался двухэтажный, за ним кирпичная контора, и вдруг начались каменные, многоэтажные, откуда-то взялась асфальтированная улица с магазинами, автомобилями и перекрёстками.
Шёл дождь. Поскрипывая дворниками, медленно ехали с зажжёнными фарами машины, по левому ряду с гулким шелестом пронёсся в туманном облаке белый автомобиль и, припав на передние колёса, замер у светофора, сочно вспыхнув огнями и отражаясь в мостовой. Пройдя под голыми и мокрыми деревьями сквера, Алексей оказался у высокого серого дома с башенками. Он открыл дверь и вошёл в подъезд.
Катя постелила ему в его комнате и вышла, но вскоре вернулась и, не зажигая свет, села на край кровати. Окно было открыто.
– Где ты была? – спросил Алексей.
– Аяна твоего кормила. Он голодный. – В окне слышались шум поезда и свистки тепловозов.
– Ты простишь меня?
– А ты этого хочешь?
– Больше всего на свете.
Катя принесла два высоких стакана, наполнила их светло-жёлтым, чуть шипящим вином, протянула один Алексею.
Они чокнулись. Стакан треснул, громко и сухо щелкнув. Алексей вздрогнул. Из темноты медленно выступили гладкие жерди потолка, тускло освещённые лампой. Скорлупка осколка ещё покачивалась на столе, и под мутным остатком стекла метался чадящий язык пламени.
Лес
1
Андрей лежал на железной кровати и смотрел, как едут по оконному стеклу прижатые
