Синяя куртка завернулась и закрывала лицо. Борька качал головой:
– Т-та, ёлки-лес, покойника не хватало.
Видя, что самых лучших бревен натолкало именно в это место, они снова подъехали, уже успокоившись, и Борька, прежде бубнивший: «Не скажем в деревне. Ну его к лешему – потом затаскают», теперь, помолчав, сказал:
– А ведь у него, наверно, родные есть.
Они увезли ещё пару баланов и поехали в другое место, но там почти ничего не нашли и долго провозились, выводя из кустов длинный горбатый листвяк с буграми сучков и малиновой задранной корой. Борька отёр пот и сказал:
– На дрова пойдёт… Ну что? Раз тут нет ни хрена, поедем опять к «нашему».
Они выбрали все, что могли. Стал подыматься ветер. Надо было ещё подогнать вчерашний плот, который наполовину обсох, и они полчаса спихивали его ломиками с вязкого берега. Ветер всё раздувался. Когда поднесло к Бахте, плот уже весь ходил ходуном, вдобавок напротив самой деревни несколько раз глох мотор и их едва не протащило мимо.
Андрей рассказал об утопленнике председателю. Тот в свою очередь покачал головой и сказал:
– Привязать надо было.
Потом Андрей уехал в тайгу пилить дрова, а когда вернулся, того уже похоронили. Приехал милиционер из Верхнеимбатска, председатель взял бутылку спирта, Кольку Светличного и Муксуна, заехал за Борькой, и они похоронили этого человека, оказавшегося лесным инженером из Ярцева. Похоронили по-людски, на краю ельника, напротив улова, где нашли. Гроба, правда, не было, но Борька прошёлся по берегу и насобирал принесённых Енисеем досок, которые постелили на дно могилы. Борька сделал крест и ещё две недели ходил к могиле, опасаясь, не разрыл ли её медведь, бродивший поблизости.
Борька так хорошо рассказал, как они втроём выкопали могилу, помянули покойника, закусили хлебом и свежей, с обсохшего бугра, черемшой, что Андрей пожалел, что его с ними не было. «Ведь есть же, – думал он, – какая-то жизненная справедливость в том, что не кто-то другой, а именно эти трое, Борька, Колька и Ромашка, сидят себе у свежей могилы на июньском солнце, пьют честно заработанный спирт и знают, что правы они сегодня как никто на свете, потому что сделали большое и святое дело: похоронили человека».
Лес Андрей вывез летом на тракторе и сложил возле своего дома на краю деревни. Потом он добавил к нему ещё четыре длинных листвяга на оклад, положил их сверху, чтоб сохли, и концы, оставшись на весу, все будто указывали куда-то на север, в дымчатую даль, за зелёный луг, за высокий синий берег, который все тянется, тянется, удаляясь, и вдруг круто обрывается в сизый, сходящийся с небом Енисей.
2
Объяснить, за что он любит охоту, Андрей не мог. Знал он только, что при взгляде на твердую, как лист железа, рубаху, висящую на верёвке у избушки, или на деревянную лодку, стоящую в ледяной каше возле берега с увесисто опущенным мотором и чёрной траншеей за кормой, прохватывало его ощущением чего-то невыразимо сильного и настоящего.
Осени Андрей начинал ждать ещё в июле, когда светло-лиловой ночью нёсся в лодке по зеркальному Енисею и вдруг, устав от грохота и заглушив мотор, слушал тихие голоса лета – плеск воды о борт, шум далёкого ручья, крик чайки, в то время как сбоку медленно разворачивался длинный волнистый берег, сходя на север тонким мысом в розоватое небо.
Шло время, громоздились друг на друга дела, всё собой заслоняя, а потом в один прекрасный вечер Андрей, возвращаясь с рыбалки, встречал самоходочку с ярко-белым огнём на фоне пылающего неба, и сразу темнел высокий яр, начинал мигать оживший бакен и тянуло вдруг осенью. С каждым днём становились темнее ночи, ярче и неповторимей закаты, и Андрей, шоркнув заклёпками в песок островка, в который раз стоял посреди Енисея, глядя в небо, выложенное розовыми, как лососевая мякоть, облаками, и измученный этой роскошью, всё спрашивал, почему же нет из неё никакого выхода, а есть лишь томление сердца и неодолимое притяжение неизвестного. Потом наступала ночь, через далекое отверстие в туче светила невидимая луна, и на Енисее под этим местом в версте от берега лежал огромный мерцающий круг. С утра еле различались лодки на берегу, но вскоре туман рассеивался, и открывалась даль, но уже не томящая душу, а по-осеннему отчётливая и тихая, словно за ночь растворилась перепонка между небом и землёй, и пролилась вниз с неба покой и тишина. Тихо было на свете. Шурша галькой, осторожно спихивал лодку сосед, дядя Гриша, неподвижно стояла на угоре старуха с биноклем и протяжно кричала из поднебесья отставшая ржанка.
Охотился Андрей верстах в ста пятидесяти от деревни на притоке Бахты. Уезжали они с напарником на лодках. Виктор (так звали напарника) оставался на Бахте, а Андрей отправлялся дальше, забирался по длинной крутой шивере в Тынеп и через несколько часов подъезжал к своей первой избушке мимо высоких берегов, каких-то особенно диких и притягательных из-за облетевшей тайги. Под прозрачной водой везде виднелось дно. Медленно проплывали под бортами рыжие камни, странно искажённые поднятой волной.
Андрей развозил груз, с каждой избушкой его становилось всё меньше, и к последней он подъезжал почти налегке. Потом спускался обратно, в большое зимовье у ручья, водопадом сбегавшего по лобастым серым камням. Здесь он обычно осиновал и отсюда начинал настораживать. На насторожку уходило около месяца, потом он раза три проверял путики, и шёл к тому времени уже декабрь.
Осень медленно и неотвратимо переходила в зиму, шёл дождь, за ним снег, сначала мелкий и колючий, потом крупный и тяжёлый, дул ветер, снова шёл снег, а потом вдруг под вечер расчищалось небо, как драгоценные камни, поблёскивали звёзды сквозь остатки серых туч, и наутро шёл сухой парок изо рта, и шершаво-зелёным от шуги выглядел парящий Тынеп.
Постепенность и основательность происходящего в природе передавалась Андрею. Возбуждённый и озабоченный, он внутренне всё больше успокаивался, как всякий человек, приступающий к давно знакомому и любимому делу. Придя вечером из тайги, он приводил в порядок старые и с виду негодные вещи. Насаживал топор на новое белое топорище, менял подошву у бродня, подклеивал рыбьим клеем отставший камус к лыже, ставил новый полоз у нарточки, и перед сном, лежа на нарах, с удовольствием глядел на забитый свеженаколотыми дровами угол.
Идя морозным утром настораживать на лёгких осенних лыжах, откапывая берёзовой лопаткой из-под снега сбежек от кулёмки, Андрей нетерпеливо прислушивался к ноющей на разные лады тишине, освобождал ухо, свозя шапку, но всё было напрасно, и он шёл дальше, настораживая капканы,
