долго – пролёт между избушками был большой и порожистый, река делала крюк, поэтому он и оставил «Буран» – проще было его потом угнать тайгой. Сыпал дождь, гремели пороги, откидывался, взревая, мотор от ударов по камням, но он все ехал, расстегнув ворот азяма (суконной куртки), вдыхал налетающий ветер и дождь, и время от времени отчерпывая банкой воду, дрожавшую мелкой сеткой на дне лодки. Стыла рука и перехватив румпель, он отогревал её под парящей струйкой сзади мотора.
За поворот от избушки открылась меж берегов, густо жёлтых от облетающих лиственниц, фиолетовая, покрытая голым березняком, сопка. Приехав, Алексей затопил печку и, пока выпаривалась сырость, разгрузил лодку, снял с лабаза оставшиеся с прошлого года продукты, обошёл поленницы, а потом достал из-под нар тозовку, сел у костра на ящик и, щурясь от едкого и долгожданного дыма, долго и неторопливо протирал затвор и чистил ствол куском проволоки.
Под вечер, едва он разделся, поужинал и лёг на нары, заболело в груди слева. Вскоре добавился какой-то стук, неудобство во всей левой половине, которое, разрастаясь, превратило всё тело в один огромный пульс. Алексей, перебравший за свою жизнь кучу двигателей и к своему организму относившийся как к механизму, стал соображать, что за неисправность и как с ней бороться. «Ладно, завтра никуда не поеду, сеть поставлю, отдохну», – решил он и после колебаний съел таблетку – уж очень было досадно за испорченный праздник приезда. Он вспомнил, что нечто подобное было с ним, когда он перезанимался в деревне штангой из тракторных катков.
На следующий день Алексей не спеша встал, стараясь не прислушиваться к себе, съездил поставил сеть, покидал спиннинг. Пока ездил, двигался, на ветру, на холоде ничего вроде бы не ощущалось, но в тепле снова началось вчерашнее, правда, слабее. Под вечер он собрался, разделил груз, определил хлеб в ящик, прибитый к ёлке, чтобы не достали мыши, и до темноты пробродил с тозовкой и спиннингом по берегу.
Во сне Алексей видел Шыштындыр, куда долго пробирался по рекам, пересекавшим друг друга, как дороги. В посёлке лежал сухой голубой снежок. По запорошенному дощатому тротуару бородатый парень нёс под мышкой кнопочный телефонный аппарат. Алексей открыл рот от изумления, а парень хохотнул и крикнул, кивнув на магазин: «Беги, ещё остались. Здесь труба без этого!»
Проснулся Алексей весёлым и здоровым. Ветер сменился, поднялись облака, среди них косо пробивалось серебристое солнце. Подморозило. Улово, где стояла сеть, покрылось ледком, который от волны скрипел, выгибался и брался белыми трещинами. Он выпутал щук и сигов, выбрал сеть и поехал в следующую избушку. Река забиралась всё выше в хребёт, шивёры шли одна за другой. Алексей любил последний поворот перед избушкой, когда река, пенясь, уходит вперёд и вверх, и, пробираясь меж огромных, обтянутых кипящей водой камней, долго едешь, спиной чувствуя простор открывающейся дали. Потом, вьехав в чёрное, забитое пеной и листвяжной хвоей улово, можно оглянуться и увидеть белую, изгибом уходящую вниз шиверу и за ней волнистый дымчатый хребет.
Эту просторную избушку, стоящую в начале прямого и широкого плеса, он любил ещё больше. Тропка среди упавшей травы, оббитый корень на подъеме, мёрзлый мох, ледок на ржавой бочке, толевая крыша, осыпанная жёлтой хвоей – всё было сверхъестественно настоящим, полным какого-то ошарашивающего совершенства. Алексей чувствовал, как возвращаются силы и всё встает на свои места. Возле бочки лежали потерянные прошлой зимой плоскогубцы. Взбодренный морозцем, он стаскал мешки, перелил из канистры в бочку солярку для ламп. Солярка была белая с лиловым отливом. Потом залаяли собаки в хребте, и он, накинув тозовку, побежал через тундрочку, хрустя снежной коркой, поднялся в лиственничник, где собаки лаяли глухаря. Тот сидел на высоком листвяге и, неуклюже вертя длинной шеей, косился на собак. Алексей выстрелил. Пулька пришлась плотно. Глухарь, шумно колотя крыльями, с хрустом упал в снег. Алексей вернулся, поругивая собак, спустился к лодке, взял спиннинг и, перескочив ручей, замер на месте от резкого перебоя в сердце, от которого потемнело в глазах. Он усилием воли устоял на ногах, осторожно развернулся и поднялся в избушку. Началось всё сначала, только хуже. Алексей то лежал, то, не в силах выносить неподвижности, выходил и медленно шёл вдоль берега, убеждая себя, что от ходьбы становится легче.
На следующий день он лежал на нарах и подсчитывал, на сколько дней хватит таблеток. Чтобы потом, когда вернётся здоровье, не корить себя за потерянное время, главное было – до морозов развезти оставшиеся продукты и вернуться в нижнюю избушку, поймать на яме рыбы себе и собакам, а там, если надо, и с чистой совестью отлежаться. Потом отогнать лодку на Молчановский, взять рацию и уйти пешком обратно. Так и пошло: день он лежал, а день ехал дальше, пока не добрался до последней избушки за мощными порогами, которые он еле поднял на своей уже почти разгруженной лодке – настолько сильным было течение после непрерывных дождей. Зимой в этом месте по скалистому берегу сочилась вода и застывала голубыми снопами.
В дальней избушке он снова лежал на нарах с горящей грудью, боясь пошевелиться, щупая пульс и глядя в стену. На жёлтом протёсанном бревне темнела со времён стройки елочка сапожного следа. Он с тоской вспоминал свой тогдашний рабочий запой, как валял лес, таскал брёвна, который раз дивясь своей силе и выносливости, и даже с каким-то наслаждением слушая, как похрустывает под здоровенным кедровым баланом косточка на его плече. Также любил он выламываться и на охоте, особенно по осени, когда не оглубел снег и ещё идут собаки, когда проходишь в день километров по двадцать с убитыми глухарями в поняге, с настораживанием ловушек, с беготней к не знамо где лающим собакам и выкуриванием соболей из запусков, когда подходишь к избушке пошатываясь и засыпая в тепле под журчание приемника, знаешь, что именно такие непомерно длинные дни и запоминаются на всю жизнь.
От подобных мыслей ещё сильнее жгло в груди, что-то там шевелилось, взрывалось, колотилось обезумевшим поршнем, каждое движение руки или ноги отдавало в голову, стоял туман в глазах, и свистало в ушах, будто у виска кто-то с силой рассекал воздух прутом, и снова давила Алексея неизвестность – что же все-таки происходит, временное ли это или серьёзное, и что же делать. Он лежал в ожидании нового приступа и искал в потоке несущихся воспоминаний что-то ясное и прочное, за что можно уцепиться.
Вспомнился один охотник из соседнего посёлка – дядя Коля, с которым они были хорошо знакомы по рации,
