Оно по договорённости». И камнем уже Батюшкину голову и выцеливат. Хорошо остальные вступились: «У нас циркуляр, что когда за глаз или до шаглов… А это не тот случа́й!» Охохо… Наливай, Андрей Викторыч! Сердце болит! А самое страшное, грит, откачка, когда тебе опосля этих мучений, когда ты еле жив… Когда до воли бы дожить, от рук этих уйти загребучих. Ан нет: тобой взад-впередь водят, как дразнят. На уход только настроисся – тебя назад. Будто бы от этого шаглам прокачка… Не-е-е, я тебе так скажу – это оне совесть свою прокачивают! Так-то вот… А Батюшка опосля того раза в Ключи и ушёл.
Эх! – Налим с силой воткнул удочку в снежную оторочку лунки: – … Эх, ребятки… растрогали вы меня до самой максы… и тем, что отпустили, – голос Налима задрожал, – …и что не отпустили… И всё это так… небывало… Удивительно… Жись… Она то тягово, нуда, заскорузье идёт, идёт, тянется… И думашь, ну когда, когда же просвет? Когда передых? А потом вдруг раз… как лучики сошлися… и вот оно… нежданно-нагаданно…
И он вдруг буквально затрясся от слёз, через равные промежутки пошлёпывая хвостом. Маша достала платок, привстала к Налиму, и тот беспомощно замер мордой навстречу, только часто смаргивая, пока она вытирала ему глаза.
– Ой, господи… – чуть не плакала сама Маша. – Ну что ж вы такие…
– Дорогие… – опять затрясся Налим, видно, вспомнив Любу Байкалову, – и это не хмель, не хмель говорит…
Налим собрался, вытер глаза, тряхнул головой.
– Что же я… Да… – Он взял стопку: – Я хочу знаете за что? За тебя, Андрей, за слово твое самоцветное!
Подняли и эту.
– Но вот чё, Кормилец ты наш любезный, коего разговорно влияние я уже на себе ощущаю пуще всякого протчего… – Он кивнул на стопку. – Я ведь себя почитаю виноватым перед вами, перед всем Подводным царством. Вы мне поверили, будто я за ваше Подводное вступился, а я ведь не за него вступился! Я вступился-то за царство Надводное и Сухопутное, где последние годы житья вовсе не стало. Потому что эти Эльвирообразные Фишбюргерные ведут себя так, будто всё это, – Андрей повёл рукой, – ничьё. А стало быть их. Так вот, Кормилец!
Кормилец, который по мере хмеления начал незаметно для себя снижать «градус диалекте́нья говоро́в», вдруг спохватился:
– Андрей Векторович! – «Векторович» прозвучало как признание «стратегецкой» Андрюхиной роли. – Андрей Векторович! – провозгласил Кормилец и вдруг прямо по-енисейски сельдючнул: – Ты, парень, за кого меня дёрзысь-то? Ты хоть Ленских спроси, хоть Анисейских, западэнцев этих Туруханских. Оне одно сказут: турезьм, он любые места может обратеть в цех… эээ… в цеха… в цехи!
– По производству потехи! – подсказал Андрей.
– Да! Развлекательна услуга. Сплатация природы заради личного капиталу. Отоптал и дале посол! – Дале Кормилец перешёл на общесибирскую частоту: – Добро, что такие, как ты, случаются, но это-то встречь! Это-то всему по́перек! Ты – да, ты вступился. Ты обрателся в губернат. Потому что тайга – она всему обитель и народна заначка. Она должна в девстве быть! И для балансу, и горожанам в острастку и чаянье. А для таких, как ты, она храм и первейшее снадобье. И вдруг кто-то впиратца и начинат твоим же лекарством и торговать. Посередь Храма. С каких щей борщей-то? Значит, вам барыш – а нам шыш? Имя́ прибель, а нам погибель?! Не-ет, друзья дорогие, так не делацца! У каждой реки свой образ есть, и не с вашею рожею менять его. Эдак недолго всю страну в туристическу зону обратить – а где жить-то тогда? Простому налиму… А ради прибыли – можно на чё хошь пойти. Прибыль, она ничо не знат, окромя пупа свово. Одно хамство да панибратство… Ты бы послушал, как оне нас, Налимов, кличат. Мы, грят, всё Наликам отдадим… Ага, дождёсся от них. Врут, ясно море. Да и чё «всё», я так и не в ума.
Маша закатилась, и Андрей снова толкнул её…
– Эх, спасибо тебе, Налим-Кормилец. Спасибо на добром слове… И за Батюшкино отпускание особенно. Такого точно не выдумаешь. У меня видишь, какая история: с самоцветным-то словом всё хорошо, а вот придумывать, знаешь, заплетать сюжет какой-то – даже не скучно, а… как сказать – лукаво, что ли. Завлечь, чтобы потом скормить то, что тебе любо и без сюжету.
– И у меня! У меня так жа! – закричал Кормилец – Ибо настояща поэзия есть мгновенно озарение, а всё остальное – конструкцыя и не требоват Божьего дару!
– Абсолютно согласен! А в «Бате» там всё готово, только концовки нет. Нача́л не оттуда.
– Рыба, в смысле, книга, с хвоста пишется!
– Так точно! Вот и Марью-Царевну просил… С финалом подсобить.
– Не-не-не! – привычно замотала головой Маша. – Мы бабы-щуки по хозяйству: техническа поддержка! Ну и если приворжить… Хотя, – вдруг сказала серьёзно, – правда, мужики тоже не устают удивлять – самого важного и не помнят.
– Чего это мы не помним, интересно?
– А того, что там ещё должок висит…
– Какой должок?
– Такой. На хозяйственну подсобку…
– И ты молчала?
– Дак, будешь молчать, когда тебе и минуты с мил-другом побыть не дают.
– Марь-Царевна! Так не томи душу. Что за должок?
– Да как что? Одну просьбу можно по уговору.
– И можно сейчас просить?
– Можно, Андрей.
– Удивительно.
– Ну так что, Андрей Викторович? Слушаю тебя.
– Ох… Аж ознобило… Ну дак вот. Видел я во сне Белу Куропашку. Она в одно окно влетела, в другое вылетела и вот что молвила. Она молвила, что еслив я хочу концовку для книги, то мне надо на Русской Печке доехать по семьсот седьмому профилю до горы Чипкимакит и встретить на ней рассвет.
– На самой горе? – спросил Налим.
– На самой го… – сказал Андрей и осёкся, глядя на Марью-Царевну, глаза которой вдруг перестали смаргивать и как-то напряжённо остекленели и покраснели.
– Что? Что случилось?
Маша молчала. Потом, с усилием собравшись, сказала:
– Я, если честно, удивлена очень… Просто я думала, что ты решишь дом доделать… А когда про эту печку услышала…
– Маша, ну…
Маша, только махнула рукой…
– А так хорошо сидели, – сказал Кормилец.
– И это очень странно для меня. И я бы сказала, неразумно… Ещё её гнать куда-то… На весну глядя… Вместо того, чтобы со своего угла начать… Так не делается… Ты, в конце концов, отвечаешь за женщину!
Налим с опаской посмотрел на Машу, у которой начал подрагивать подбородок, и наладился к лунке:
– Андрей, я тогда… ненадолго, оставлю вас.
– Как?! Куда? Ты придешь?
– Да не сумлевайся. И это… у тебя есть карандаш и клочок бумаги?
– Ну есть, а
