По сети поехал…
– Беда, – сказал Андрей, когда дверь закрылась, а выдохнул, только когда, взревев, уехал снегоход. – Так-то они нормальные ребята. С анкетами пришёл к ним. «Ну, мы посмотрим, подумаем, завтра зайди». Ладно. Завтра зашёл – «А мы их порвали!» Да с таким вызовом. Да и хрен, думаю, с вами!
– Как ты говоришь – деревня.
– Ну да. Извини ещё раз. Ударили сзади. Ты упала.
– Ну что? Ударили. Упала, – подчёркнуто бытово сказала Маша, – и, падая, обернулась, что ли. Два чеченца стоят. И что поразило, потом, уже конечно, когда всё вспоминать, укладывать в голове стала: глаза! Ничего не выражающие, кроме одного: какая это унылая, скучная работа. Они ещё ногами попинали… Да. И я, наверное, на секунду только сознание потеряла. А потом… Вот это чётко помню… Никогда не забуду. Такой шорох тяжёлый раздаётся, шины замедляются… А я на боку лежу, лицом к мостовой. И машина большая чёрная останавливается. Я только её низ вижу. Дверь приоткрывается – и нога. Как в фильме пошлейшем. Нога! В дорогущем ботинке коричневом, таком будто деревянном, знаешь, такая мебель под старину, с игрой тёмного и посветлей, будто вытертого – на швах, гранях… Ботинок такой остроносый, летучей такой формы… Туфля́-кабриолэ-э-эт… И голос: «Ну что, жива ещё?» И «ещё» будто отдельно. Через паузу. Всё это секунды. Тут студенты какие-то подбежали. Скорая. И вот что главное. Я раньше чего-то боялась, не понимала до конца, как у них всё устроено, а после этого – страх как рукой сняло. А вообще они все – не важно, кто – глава или разбойник последний – скучные невозможно, такие понятные все… Беда‑а‑а. – И она засмеялась.
– Ну почему меня с тобой не было! – рявкнул Андрюха, ударив себя кулаком по колену, по толстым зимним штанам.
Третьим был Петро, очень жеманно постучавшийся и запереминавшийся на улице:
– Чё, молодые, пойдёмьте обедать!
– Ща, Петро, пять минут.
Петро ускрипел.
– А уехала из-за этого?
– Нет, конечно. Другая история…
– А у нас?
– А здесь всё то же самое… Меня же Эльвира на должность пригласила. Освещать работу по развитию туризма… Северные народы… Трудоустройство их представителей, спивающихся. Чумы ставить. «Чума»! В перспективе оленеводство возрождать… Ну а оказалось всё по-другому. И свелось к дикому потоку рыбаков и рысканью на ревущих катерах в поисках рыбы. Посиделки, стол, щучьи котлеты, копчёный сиг, анекдоты похабные… А главное – бесконечный подогрев этой охоты на тайменя. Объявления… Зазывания… Просто пропаганда, накручивание этих рыбаков… И таких же туровозов, тоже желающих добить реки. Никаких, конечно, лицензий. Никакого оформления – прилетают с пилорамой, пилят лес и строят базы.
И представь, – Маша не унималась, – каждый день вокруг каждой базы по три катера, и в каждом по шесть морд. Ка-а-аждый день, начиная с весны… Выхлёстывается вся обычная рыба ради рыбного этого меню. А это же верховья, нерестилища… И план развития: кулинарные туры на Кандакан! – Маша широко открыла глаза и продекламировала: – Совместно с компанией «Додо Фишбюргер-групп»… «Фишбюргер»! Понимаешь? Ну, меня и сорвало! Я же молчать не могу… А главное… Мне смысл нужен… Я устроена так: не могу, когда дорогое… – она сглотнула… – изводят.
Помолчала.
– И вся эта возня карманная, ну, на тему своего прибытка – ну ничего не несёт в себе, ничего… А остальное знаешь: Эльвиркин ход… Главное, рассчитала же всё, – у пляжа… прищучила, хм, знала, когда я купаться пойду… Погодка ещё такая стояла… Солнышко… Но всё равно. – Маша просияла глазами. – Всё равно по-нашему вышло! Они же меня наказать хотели… А таким подарком одарили… Я и не представляю – если б я Щукой не побыла, с этой рекой не сроднилась… В истоке не постояла… – И тихо совсем: – Батю не увидела… Хм… – Она сказала совсем медленно, повернувшись к Андрею: – Если б ты меня не поцеловал тогда – я бы вверх ушла. В Батин Ключ. В Колыбельку. Насовсем. Стояла бы там… За вас, грешных… – она отвернулась, – молилась…
– Маша, я только на колени могу стать перед тобой…
Он рухнул и положил голову ей на колени. Она гладила:
– Стричься будем. М-м-м? У меня к тебе разговор серьёзный будет.
– Не пугай.
– Да нет, там не страшно. Наоборот – в прибавку.
– Тогда ладно. Но лучше сразу говори.
– Не… Я так не могу, когда каждую минуту кто-то врывается.
– Ну что, тогда едем на налимов сегодня? У меня лунки проверенные. Там точно никто мешать не будет.
– Едем-едем!
– Пошли обедать!
18. Кандачка
На льду стояла светящаяся круглая палатка, в печке потрескивали листвяжные полешки. Андрей достал деревянные удочки с выступом для намотки – утолщением с выступающими закрайками. С грубо отлитой конусной свинчаткой, куда впаян крючок.
– Вот колотушка, налимов по тыкве успокаивать… Валерьянка, мы называем. Вот удочки. На выбор – две ещё. Вдруг кто ещё завалится! В гости… – тихонько толкнул он Машу, засмеялся…
– Я тебя тогда валерьянкой!
– В общем, бери и так постукивай по дну балдой.
Андрей расставил на столике закуски, фляжку, две металлические стопочки. Маша какое-то время кандачила… Потом спросила задумчиво:
– Про что ты пишешь?
– Да про Батю и пишу… Он самый главный. Огромный прекрасный таймень, лиловый, с умными человеческими глазами. Такой отец речек. Книга так и называется «Батя». Его поймали и отпустили семь раз. С финалом только загвоздка. А в художественном смысле всё хорошо. «Бажовский ключ»!
– Как Бажовский ключ?
– Ну, я решил Бажовский ключ на восток продлить. Камни меняем на рыб. Они такие ожившие самоцветы будто… Драгоценные минералы, растворённые в бирюзовой горной воде. Таймень – это тёмный аметист, к хвосту переход на яшму… Торпеда из чёрного чароита… Из-под Кодарского хребта… У них же действительно осознанный взгляд, как у человека. Когда он смотрит на тебя сквозь воду. А ленок – смесь эвдиолита с пиритом, объёмное не то золото, не то обманка. По сравнению с тайменем, кстати, дурень полный… Хариус – бирюза и серый кварц… – Андрей аж прикрыл глаза, – И всё это вместе с горной водой даёт раствор немыслимой красоты. Знаешь, такое подпорожье в скалистых щеках, метра три глубины, с кручёным дрожащим пластом, вода ходит и вьётся упруго, а с утёса всё просвечивает насквозь. И такое слабение синевы к скальным берегам… И рыбина в этой закрученной синеве дрожит, разбивается на кусочки, кубики, завивается, дробится, исчезает, и непонятно, вода ли переплавляется в ленков и хариусов или, наоборот, они расцвечивают её толщу. И хариус словно со своим ярко-бирюзовым плавником… Светящимся парусом… Нефрит, малахит, изумруд…
– А щука? – вкрадчиво спросила Маша.
