себе выберу по своему разумению. Второе: чтоб ты меня частью своей ворожбы одарил. Ну и коли смогу я кого заворожить ли, заклясть ли… то тогда и третье, пустяшное: чтоб в щуки я пошла лишь опосля того, как с того молодца или девицы моё заклятие снимется.
Вздохнул горько Царь Подводный и молвил:
– Хорошо, чадо мило. Иди походи до вечера по нашим владениям, а утро вечера мудренее.
А сам пошёл к Царю Надводному и Сухопутному и передал как есть просьбу дочкину. Нахмурился Царь Надводный и Сухопутный и молвил в ответ таковые слова:
– Знаю я тебя давно, брат Царь, и скажу прямо: худо дело твоё, потому как дочь твою я наскрозь вижу хоть чрез семь ледяных прослоев, хоть чрез девять. Еслив появится в нашем царстве молодец или девица, которыя решат за ваше Подводное царство живот положить, то дочерь твоя люто их невзлюбит. И заклянёт самым лютым же для её самоё способом: обратит в щуку. И быть щукою тому горемыке до той поры, пока другой добрый человек, девица ли, молодец, щуку ту не разлобызает в самую что ни на есть мордуленцию. Прости за шуточну лексику: пустился в её заради скрасу положения, ибо от нравов века сего весьма мне тошно.
Рассказал всё это Царь Подводный своей дочери, не упомянув только про мордуленцию, а та хвостом ударила, да делать нечего, и согласилась на уговор. Погоревал Подводный Царь, погоревал, да, зная, что дело неминучее, в тот же день и превратил свою дочь в человеческую девицу невиданной красоты. А уж имя она сама себе выбрала согласно своему разумению, а главно, скусу. А скус она имела, сударь ты мой, подходящий. Так и стала она на имя Элвирою Вальс.
– Что опеть и с главою района сходственно, – добавил Андрей и, глядя на Марью, покачал головой.
Долго сидели они так, взявшись за руки и не в силах наглядеться друг на друга, пока Андрей не встал и не молвил:
– Дорогая и возлюбленная моя Мария Искусница, ещё больше не укладывается в голове моей всё то, что я услышал. Многое я ещё распрошу у тебя, но всему своё время. Но прежде, чем звонить дорогим твоим родителям, позволь предложить тебе мои руку и сердце. Стань моей женою, дай согласие, и тогда повенчаемся с тобой по русскому обычаю.
Заплакала тогда Марья-Царевна и упала Андрею на грудь.
17. Ни поговорить…
Чтобы не мешаться в избе, решили пока пожить в гостевой-охотничьей. Поодаль в ёлочках…
– Камин интересный! – сказала Марья про камин с печкой внутри. – Он, по-моему, всю вашу жизнь выражает.
– Ты открытый огонь любишь?
– С огнём у меня, я тебе говорила, особые отношения.
– Я, конечно, знаю, ну в общих совсем чертах… Про томскую твою жизнь… И хочу больше узнать, но неохота тебя торопить… Такие вещи должны сами…
– Сказаться… Да… Хорошо, что здесь как-то на отшибе… – Маша задумалась. – Там, конечно… хорошая история была.
– Мне Матвеич рассказывал кратенько. Меня это просто настолько будоражит, возмущает… Неужели в старинном Томске терема жгли и ничего сделать нельзя было?
– Правда, Андрей, правда. Жгли старинные избы… С резьбой… Карнизами… Наличниками… Всё горело! Ничего не спасло… Ни обереги на очельях, ни подзоры, ни лобани…
На улице залаяли собаки и раздался скрипучий топоток, стук в дверь и певучий голос:
– Андрюша, можно?
Маша развела руками и вздохнула, мол, ну вот – рассказала. На пороге стояла Любаня с тарелкой. Тарелка накрыта салфеточкой.
– Ну, заходи, заходи…
Любаня вбежала в унтайках, очень быстро, по-куропашьи (то есть в ниточку – без развала врозь), перебирая ногами, и завела на одной ноте, празднично-певчей:
– Андрюша, моя! Ой, а как девушку-то звать?
– Машей.
– Ма-а-ашенька, моя хорошая! Ой, да как неудобно! Извините. Ворвалась… Вот берите, только постряпала… С чайком попьёте!
– Спасибо. Да чё ты вдруг-то? Маш, переложить надо стряпанное…
– Да не на-до ни-ко-во… Потом. Всё потом! Вам посуда сейчас нужна! Ой, чё говорю такое! – прикрыла рот ладошкой. – Андрюша, моя хорошая, дай бог здоровья, ты говорят это… спекторов набираешь, дак может, моего Валерку возьмёшь, будь добрый… А? Ну всё, побежала, побежала. Но ты поимей, поимей в виду.
Дверь захлопнулась, и раздался скрипучий удаляющийся топоток.
– Поговорили, – качая головой, сказала Маша. – Андрей, что с тобой?
Андрюха сидел на диване неподвижно:
– Да ничего. Просто поражаюсь на людей. Она вот только что меня на три буквы не отправила. Натурально, как собака бросилась: «Вон отсюда!» Только что не залаяла… А потом с письмом бегала, что я речку хочу захватить. А теперь шанежки! И смех, и грех… Ну чё, чай ставлю?
Маша пожала плечами.
– Маш, ну это деревня…
– Ты когда свой дом доделаешь, то же самое будет? Я тогда тоже залаю!
– И выскочишь: «Во-о-он отсюда!» Маш, ну ты мне расскажи про Томск-то.
– Ну так вот. Жгли дельцы строительные, чтоб строить на этом месте, как они это называют, элитное жильё! Тоже терема свои, доходные дома. А в одном месте на углу кабак отгрохали «Фишбюргер»… В другом, правда, «Теремок». И я этот «Теремок» пуще «Бюргера» не взвидела! А глава, он сел потом. Он подписывал разрешения на стройки, и, по-моему, миллион или полтора стоила его закорючка. Было сборище в администрации, и я выступила в защиту деревянного зодчества. И главе в глаза сказала: «У вас 47 человек сгорело в этих пожарах. Вы за это на Страшном судище будете отвечать! Помирать-то не боитесь?»
Когда закончилось, он, мимо меня проходя, бросил: «Сама, значит, ты помирать не боишься? Так выходит?»
А потом иду по улице. Прямо по центру, вдоль гимназии мужской, там теперь контора газовиков огромных. Часов девять вечера. Март месяц, а холодно ещё, небушко ясное, высокое. На мне шапка меховая, высокая такая. Она… ну не как ведро, конечно. – Маша засмеялась. – Но в общем, там воздух между верхом и головой. Ударили сзади – упала…
Маша замолчала и насторожилась, потому что опять раздался собачий лай, звук снегохода и за ним шаги, но только увесистые, крепкие. В дверь постучали:
– Дома, хозяин?
– Дома, дома. Заходи.
Вошёл молодой парень:
– Здрассьте! Мимо еду, дай, думаю, зайду.
– Садись. – Андрей подвинул табуреточку.
– Не. Я это. Ты меня это… извини. Тот раз с анкетами-то. Мы же не знали, как оно там чего. Мы-то думали, это всё Бах этот мутит. Чтоб самому там орудовать. А так правильно всё. Я бы, если чё, егерем пошёл бы.
– Ну и ладно… Сказать честно, я рад, что так! – Андрей пожал руку.
– Лан, попёр.
