class="p1">– А щука, – с воодушевлением продолжил Андрей, – это уже пониже градус минеральности, но тоже всё наше, природное, только с прослабкой, с примесью растений, подводных трав, качающихся в яме или в озере выше порога, который как плотина – в скальных воротах копит воду…
Андрей воткнул удочку в шуговый воротничок вокруг лунки. И поднял стопку:
– Но главное – самый драгоценный, горный цвет имеют глаза одной девушки. С щеками, которые чуть впалы, и так нежно выбраны, что сердце заходится… С глазами, трепетными, в которых серо-зелёное пламя бьётся, играет самоцветно и чудно. И с душой, такой же трепетной, горячей, готовой вступиться за родное, беззащитное. Неважно – горящие ли это избы или замученные рыбы. Дорогая моя Марья-Царевна – за твою прекрасную душу, без которой все бирюзовые очи – лишь гора бесцветной породы!
– Спасибо, Андрей-стрелок! Я чуть-чуть. – Она поставила стаканчик.
– Так, ты давай кандачь! Да. От так вот! И постукивай по дну балдой-то. Во. Чувствуешь.
– Чувствую. Стучит. Как речное сердечко… Молодец, что ты меня вытащил сюда. А то я всё думаю, когда ты со мной, Щучкой, поговоришь… Дома бы точно не дали…
– Конечно, не дали бы. Знаешь, кандачка от какого слова? Некоторые думают, что, мол, кантачить, ну вроде – с рыбой контакт… На са… О! – вдруг закричал Андрей и очень быстро заперебирал руками леску: – Так-так-так! А ты говоришь не клюёт!
– Я не говорила…
Вдруг раздался нудный знакомый голосок:
– Э-эээ… Многие по необразованности и не ведают, что «кандачить» происходит от тунгусского слова «канда» или «кондо», означающее «наживка»… эээ…
И Андрей вытащил и бросил на снег блестящего извивающегося Налима:
– Ооооо! Друг поморский, привет!
– Привет-то привет… – отвечал Налим, в пасти которого нелепо торчал крючок с тугуном – Да только вот имеются ли у тебя плоскогубый струмент? Губа-то не казённая…
– Обожди, обожди, щас вытащу… Ты, главно, не извивайся так! Маша, держи его… – С силой пошатывая вправо-влево пассатижами, он вытащил из налимьей челюсти крючище с куском тугуна:
– Есть!
– Может, мы его?.. – Маша кивнула на лунку.
– Конечно-конечно… Ещё не хватало… Старых друзей уважать надо… Всё, отпускай!
– Что значит – отпускай? – раздался вдруг скрипучий голос.
И Налим, косясь на фляжку и цепляясь хвостом за Машину ногу в новых унтайках с бисером по оленьему камусу, пронудил:
– Как-то не угостительно выходит. Да и, как говорится, старым знакомым есть о чём потолковать…
Пока Андрей, широко открыв рот и сияя глазами, пытался прийти в чувство от такого поворота дела, Маша сказала просто и покладисто:
– Садись с нами ужинать!
И добавила совершенно тоном Любы Байкаловой:
– Ну ты что, Андрей, надо же принять человека…
– Да, конечно, садись, друг любезный, гость поморский, кормилец сибирский. Маш, у тебя есть какая-нибудь там… эта, ну примочка… губу-то надо обработать…
– Да губа-то – это ерунда, – успокоенно и хозяйственно говорил Налим, устраиваясь на чурке и подбирая хвост. – В хорошей компании… и губа рвана – не рана. Нирвана. Язви её, хе-хе… Как тут Леща не вспомнить…
Андрей достал из кожаного походного цилиндрика ещё стопку, разлил и произнёс, начиная подлаживаться под налимий стиль:
– Ну, други мои, за такую встречу грех не опружить по кубку… за эту объединяющею…
– Пролубку! Имею в виду лунку. – и Налим солидно выпил стопку, замер, выпятив нижнюю губу с дырой от крючка и одобрительно поднял брови: – Недурственно весьма.
И не спеша закусил оленьей котлеткой.
– А! – спохватился Андрей – удочку держи. И сальце пробуй копчёное.
– О. Благодарствую, – между делом сказал Налим и, взяв удочку, отведал и сальца, прозрачненького с прожилкой.
Маша прыснула – и закашлялась в рукав. Андрей толкнул её ногой.
Налим продолжал:
– Дак вот, кхе-кхе, касательно кандачить и кантачить… – Он прожевал сальце и, вытащив балду из лунки, насадил на крюк коричневую шкурку и опустил кандачку. – Чё ж добру пропадать! – И снова опустил. – Народ наш в силу необразованности бывает чрезвычайно падок на скорые построения и порождает порой нелепицы. Согласно ряду источников Кандакан переводится с тунгусского как река удобная для подлёдного лова с помощью чума. Я, конечно, тот раз так скромно удалился… Но… что греха таить, как знать? Може, оно и сделало возможным сию встречу… Так что, Андрей Викторыч, хочу выпить эту здравицу за сей гостеприимный чум, за вас и за нашу, прошу заметить, нашу общую победу. За дело великое и правое!
– Друга, спасибо! До сих пор не верится…
Налим хоть и оживился, но умудрялся сохранять ровный ход рассказа:
– Признаться я, грешный, премного ревновал к братьям лососям, но что уж поделаешь… А тут краем уха слышал, Андрей Викторыч, твой сказ про речные самоцветы, про Батю-Тайменя… – И Налим снисходительно-наставнически сморщился: – Ну, только не Батю, не Батю: Батюшку, ну? И, слушая, признаюсь, замер благоговейно – настолько краснопевно и душеспасительно выписано… что даже не заметил, как ты нашего брата налима словом-то самоцветным и не удостоил… Хе-хе… Конечно, перу не прикажешь… Но не ропщу, ибо в Батюшкиной жизни и в самом Батюшке и впрямь сила и угодье есть великие… Потому столь пережить, сколь ему выпало – не дай восподе. – Налим помолчал и продолжил, торжественно вздохнув: – Эххх… Довелось и мне с ним беседовать. Но не к тому я, чтобы празднословить в тепле, да при буфете, а к пользе душевной, ибо в сказе его я вижу для книги твоей изрядный прибыток. Кой при всей краснопевности твоей, сам ты себе не устроишь. Ну, слушай.
В общем, выудили нашего Батюшку на мыша в Бирабчанском пороге. По-над нижним сливом подцепили, поделать ничо не могут, так буксером и сплавили под слев, в самый толкунец-то, кое-как до берега доташшили. Отцепили с грехом пополам… И тут такое началось: ну как же – сам Батюшка пожаловал! А это почти три пуда… породного аметисту! И всем охота с йим на патрет запечатлеться… Тут толстый один господин хватат его на руки, сам еле стоит, еле держит – и тащит. И на камнях поскользнувшись, ка-а-ак обрушится, причём сам-то чёрт тебя бей, а он Батюшку – ка-а-ак с хлёстом… о скальну плиту. – Налим невозможно наморщился. – Как хлобыстнёт, ой-ёй-ёй, ещё и головой его… При таком весе-то… А толстый-то вцепился в его, еле с ним встал в обнимку и всё ревёт лихоматом: сымай, сымай меня! И тут другой ещё не бащще: со штофчиком подбегат: «Давайте тогда возьмём экземпляр на кулинарну закуску, он всё равно теперь не жилец». И проводнику шептат: «Я тебе плачу, ну что, давай, берём? А? Да что ты мне тут на циркуляр шлёсся?
