мои, за тебя, Кормилец, ты Окормитель Сибирский, и за тебя, Марья-Царевна, и красу твою девичью!
– Поцелуй меня, – неслышно, губами сказала Маша и добавила уже громко: – У тебя же получилось… давеча.
– Ой, пойти, что ль, на погодку вглянуть… – сказал Налим и вышел из палатки…
– Корми-лец! – через минуту уже кричал Андрей. – Ты чё там, в трёх торосинах заблудился? Давай сюда…
Налим вошёл:
– Бр-р-р… Звездит!
Ребята сидели рядом, взявшись за руки. Налим некоторое время усаживался, кряхтел, а потом взял стопку и сказал негромко и торжественно:
– Можно?
Ребята кивнули.
Кормилец помолчал и, словно решившись, промолвил:
– Рад я за вас. Рад. Лучше и быть не может. И весь этот поход неспроста. И хорошо, что вы с него начинаете. Сам бы пошёл… – Налим задумался, видимо, представляя, как по стреле профиля в сопку уходит печка. И вьётся дымок… – Шкуры берите… И брезентик какой-нибудь, натянешь под углом, от трубички… Вообшэ красота… Щас днями-то вообще тепло будет, а там насты́ пойдут. Нормально уйдёте. У тебя большая она?
– Два на мет-семьдесят. Туда-то понятно уйдём. Обратно бы не встрять. Расквасит это хозяйство всё… Ручьи, главное…
– Да н-но! «Двойки», они вообще отлично идут. «Тройки» тяжеловаты, – морщась протянул Налим, – по дороге-то понятно, уйдешь на ней, там ей цены нет… А в целик – тяжелова-ата… – сказал он таким тоном, что ещё чуть-чуть – и последует, что у «четвёрок бортовая слабая» и в морозы «гидравлика задалбыват»: «Помню, у нас на Еробче-е-нах»…
Эх… – мечтательно сказал Кормилец, – как представлю – тепло такое под тобой, шкурой укрылся, как щитом… Снизу греет – мощенье теплейшее, брусча, паперьть, а сверху кучумчик сеется, студёное небо и звёздочки. Аж мураши… Потому что, ребятки мои, в этом, я бы сказал, единовременном принадлежии и подкладу домашнему, и небу бездонному – сила великая. Как в детстве – когда дитя в колясочке… Под окошечком. И снег падает… И чадо спящее в этом небе, как на выносе… И оно этому небу со снежинками даже боле принадлежит, чем родителям, что в тёплой горнице.
– Хорошо ты как сказал, Кормилец… – как-то особенно блестя глазами, сказала Маша…
– Да… А слово наше, оно так и собирается, по кирпичику… Но только… – Налим помолчал. – Ничего не стоит… без подвига.
Поэтому пиши, Андрей Викторыч! Действуй, не спорь ни с кем. И дай тебе Бох самого себя на чистую воду вывести… Оно ведь как – все эти пороги, падуны – оне, пока молодой, радуют. Спору нет, глядятся могуче, да зато и пены сколько! Потому с годами к истоку-то и тянет. А вода, она сила бегучая. Какой ни будь ключ, а он уже через версту с разбавой идёт, где с болотинки жижи прохватит, где ржавца с па́береги. И только одно может чистоту истока сберечь! Это слово… Береги его. А что скажу сейчас, оно Батино боле… Батюшкино… Мы с ним до-о-олго о тебе говорили… – слово «долго» он протянул с давнишней какой-то, задумчивой певучестью. Как из да-а-а-льнего детства, где бабушка и коляска под оконцем…
– Так вот… – вздохнул Налим. – Не слушай никого… Садись себе на Печеньку и поезжай в гору. К небу поближе. На всхожее солнце, знаешь, как славно… с Богом говорить. Хорошо будет… И столько откроется. И это небо… наше… восточно-сибирское, жгучее, кристальное, ясное… Родное до… – Налим вдруг куснул губу дробным, каким-то отчаянным кусом, но собрался, выправился, потрезвел голосом: – Вот ты его с теплом русского слова и соедини…
А Марью пуще всякого слова береги… У её с огнём свои счёты, у тебя с водой свои… Таким, как вы, на Руси всегда дело найдётся.
Короткие повести
Шыштындыр
1
День начался с большой и плоской снежинки, медленно влетевшей в избушку через серпообразную щель между ржавой трубой и разделкой, с глотка холодной мутно-рыжей заварки и дегтярого запашка занявшейся бересты. Плёс выше избушки уже стоял, и река просматривалась сквозь лёд до каждого камня, и они со Стёпкой тащили по этому зеленому витринному стеклу вдоль берега нарточку с продуктами. Из-под ног у них, дружно сверкнув боками и взмутив воду, выпархивала стайка ельчиков, тёмной стрелой выносился таймешонок, а за растрепанным кедрачом мыса, застилая синюю даль, белела меловая мгла первого снега. Потом, весной, всё хотелось догнать эту даль, а она всё отступала за поворот, и они ехали на лодке, бурые от солнца и ледяного ветра, в фуфайках, пропитанных запахом свежей рыбы, бензина и дыма. На устье Аяхты рубили избушку и спали на пихтовом лапнике в чуме из рубероида, который привезли на крышу. Алексей просыпался от нашатырной свежести утреннего воздуха, затоплял печку, и через несколько минут в чуме становилось жарко, как в духовке, шевелился Степан и, кашляя, нащупывал папиросы, выдавливая сквозь зевок громкое: «Р-р-рота-подъём!» Стояла ясная погода, дул север, шумела тайга, и неслась белая пена с устья Аяхты. Летом, мелкая и каменистая, Аяхта вытекала из-за косой голой горы и весной превращалась в поток с высоченным и крутым стоячим валом, в который Алексей однажды сдуру сунулся, тут же оказавшись выкинутым обратно, насквозь мокрым, в лодке, полной воды и с осколками ветрового стекла на коленях…
День, начавшийся с плоской снежинки, все тянулся и тянулся и незаметно затянулся на целую жизнь. Эта осень, девятая по счёту, выдалась тёплой и дождливой. Первым забрасывался Мартимьян Москвичев. Был единственный за весь сентябрь ясный день. Закопченный вертолёт с провисшими лопастями и бликом солнца на рыжем боку, стоял на краю деревни на лужайке. Рядом тарахтел трактор с гружёными санями. Похудевший от сборов Мартимьян в перепоясанной выцветшей энцефалитке метался у открытых створок, где мужики грузили обшарпанный красный «Буран» с фанерным стеклом. Когда сидевший в вертолёте охотник сказал, что на Хурингде лежит снег, у Алексея поползли мурашки по спине. Пилот пнул лохматого кобеля, задравшего ногу над колесом, и, проворчав: «Все? Тогда поехали», полез в машину. Загрохотали двигатели, все по очереди пожали руку Мартимьяну и долго провожали глазами тяжело взлетевший вертолёт.
Всё это как-то выбило из колеи, растревожило, и Алексей, взяв бутылку водки, пошёл к Степану – своему бывшему напарнику, а теперь, когда они разделились, соседу по участку и товарищу, с которым они уже много лет вместе заезжали на охоту и вообще работали на пару по хозяйству: рыбачили, ловили лес и ставили сено для Степановых коров. Стёпка был невысокий, очень крепкий мужик с рыжей, будто сделанной из толстой проволоки, бородой, которая от лежания сминалась на сторону и по
