прикурил от её чуть дрожащей сигареты, опираясь безымянным пальцем о её кисть и всё не попадая в середину огонька, так что папироса не зажглась как следует, а взялась сбоку проворной и извилистой трещиной. Катя помогла ему вращательно-вминающим движением своей сигареты, и он видел совсем близко её освещённое красным заревцем, сосредоточенное и прекрасное лицо.
Она стояла рядом, глядя вниз на очерченную перистым кругом мостовую, где пьяный человек, залихватски задирая ноги и топая, пытался наступить на поводок убегавшей издевательской рысцой собачки, и Алексей, чувствуя вольную прелесть этого затянувшегося молчания, думал о том, что формально его самого и бородача занимает в жизни одно и то же – что-то вроде преследования отступающей дали, с той лишь разницей, что в этом преследовании его интересует сама даль, а бородача – зрители и что несносное бутафорство последнего неожиданным образом мобилизует и допроявляет всё то настоящее и выстраданное, что было в Алексее и против чего, он уже это знал, не устоит эта красивая, независимая и невыносимо желанная Катя. Он так и не сказал ей ни слова и только улыбнулся и глазами указал на пол, когда она докурила, и, поёживаясь, замешкалась с окурком, не сразу заметив стоявшую у ног пепельницу. Потом Алексей выходил в коридор звонить, а когда вернулся, гости переместились на кухню, а в опустевшей комнате тихо горела маленькая лампа, и бородач, стоя на коленях и держа Катину руку, что-то с жаром говорил, а Катя сидела в кресле нога на ногу, покачивая стройной голенью, и глядела куда-то вдаль, сквозь аляповатую картину на стене. Увидев Алексея, она вскочила и, сделав жуткие глаза, быстро сказала, хватая его за руку:
– Пойдём-пойдём-пойдём, нам в одну сторону.
Было уже утро, и они шли по набережной. Из-под моста, коптя, вываливала большая, енисейского вида, самоходка, а Катя, держа Алексея под руку и выписывая ногами зигзаги, объясняла, почему она ушла из театрального училища:
– Знаешь, актёры – очень странные люди. Как говорит моя мама: иногда задумаешься, люди ли они вообще. А у меня попросту нет к этому призвания, а затратить пять лет, чтоб потом несколько раз помаячить на сцене смазливой колодой… К тому же они какие-то все ненастоящие. Как надоело всё…
– А отец твой жив? – спросил Алексей.
– Жив, и ещё как! Я с ним вижусь. Он милый. У него своя семья. А мама… Какая она? Трудно сказать. Доброта и, пожалуй, достоинство – вот, что в ней главное. Я с детства это хорошо понимаю. А у тебя есть какое-нибудь главное ощущение жизни?
Он задумался, чувствуя у себя на локте её отвлекающую руку, а потом рассказал, как однажды ожидал поезда в небольшом городке. Там была пыльная площадь, ресторан, и на площади стоял приземистый закупоренный автомобиль. Внутри него играла музыка, громко, мощно, будто накачивая его изнутри, выгибая гулкими ударами баса и без того гнутые стекла. В ресторане он, был грех, крепко выпил водки, и как-то разом зашевелилось в нём сначала виденное в окне поезда – чёрный ельник, деревушка, болотце с сосенками, а потом и все то прекрасное, горькое, а главное, безвозвратное, что он когда-либо видел. Он шёл по площади, мимо мятой газеты, мимо масляного пятнышка на месте приземистого автомобиля, и его буквально распирало изнутри какой-то невыносимой и прекрасной музыкой жизни, с которой он совершенно не знал, что делать, и которая выдувала из него все чувства, кроме одного – чувства его катастрофической бренности. Он брёл дальше и дальше, пока не вышел за город и не взобрался на древний и высокий городской вал. Там он лёг на траву. Над ним пересекала синеву белая стрела с точкой самолёта, и он подумал: если чистое небо – это будущее, то можно ли считать настоящим это скользящее острие, столь стремительно нарождающее, так сказать, перистую полосу прошлого. Алексей поморщился при последних словах, показавшихся ему претенциозно-высокопарными, и добавил:
– Тогда я понял, что я человек без настоящего – это и есть главное ощущение моей жизни. Можно я тебе позвоню?
Проводя её и возвращаясь домой, он думал о том, что рядом с этой стройной светловолосой женщиной должен быть не коренастый Алексей с русым ежиком и торчащими ушами, а одетый в костюм подтянутый брюнет с лепным подбородком, а если серьёзно, то совсем другой, более взрослый в семейных и денежных делах, мужчина, для которого правильная организация жизни является главной целью существования.
Потом он позвонил.
…Потом была ночь, Катя спала, шёл дождь, голубел отсвет заоконных огней на её закрытых глазах, и он все глядел на неё, всё никак не мог успокоиться, так томило, волновало его это лицо, будто сквозь него, как сквозь окно, виделась какая-то другая, вечная, даль и красота, блестела другая дорога и шёл другой дождь.
А потом он брёл от Кати ранним вечером, ещё полный её тепла, её прелести, и вдруг увидел, подходя к дому, городское бледно-синее небо, пронзившее его своей знакомой тоской, своим несбыточным обещанием будущего счастья, далёкой любви, чего-то неизвестного, такого, куда отправляются только налегке и где даже такая прекрасная женщина, как Катя, оказывается лишь простым и грустным грузом… И он, так искавший в любви остановки, передышки, успокоения, снова почувствовал себя совершенно одиноким перед этой ускользающей далью жизни, с которой, похоже, так и останется один на один до конца своих дней.
Алексей тогда работал в Средне-Енисейской Горной экспедиции и находился в долгом отпуске. Отпуск кончался, и этим же летом они с Катей уехали на Енисей, где Катя прожила почти до весны.
Год спустя, когда он дорабатывал последние недели в экспедиции, ему надо было списать дизеля в одном посёлке на берегу Карского моря. Алексей устроил так, что они отправились вдвоём с Катей, которая ехала на этом же пароходе из Красноярска. Пока он собирался и ждал пароход, обнаружилось, что пропала главная бумага, без которой поездка теряла смысл. Несколько дней назад в Туруханск по делам уехал его товарищ, Сергей, выпросив у Алексея портфель, из которого тот забыл выложить бумагу. Алексей погрузился на пароход, уверенный, что Сергей принесет документы на пристань в Туруханске. Но Сергея не было, а было несметное количество бичей, лезущих на пароход за водкой. Пришлось оставить вещи Кате и сойти на берег. Пароход отошёл, но вскоре подошёл Сергей, перепутавший что-то в расписании и всё это время спокойно просидевший в кинотеатре. Товарищи выпили за встречу и пошли в аэропорт, откуда под утро Алексей улетел на вертолёте Илимпейской экспедиции в Игарку, надеясь
