перехватить там свой пароход, но тот на его глазах отошел от пристани, когда они ещё только подлетали. Всю дорогу Алексей испытывал небывалый подъём, в котором смешались и возрастающее восхищение Севером, и опьяняющее ощущение погони, и неистовое желание догнать, опередить Катю, поразить её своей дорожной прытью.
Вертолёт сел на отдельную бетонную площадку. Алексей остановил самосвал и помчался на нём в речной порт, надеясь уговорить кого-нибудь догнать пароход на лодке, и, хотя ничего не вышло, гонка на самосвале по Игарке придала погоне ещё больший азарт. Он переехал в Игарский аэропорт на остров и через шесть часов вылетел в Норильск, оказавшись в двухмоторном поршневом самолёте единственным пассажиром. По пути они попали в грозу, самолёт болтало, кругом сверкали молнии, клубились сизые тучи, впереди справа по борту синели отроги Путоран и висела широкая прозрачная радуга на фоне тёмной, похожей на наковальню, горы. Из Норильского аэропорта он доехал на электричке до развилки путей и пересел в двухсекционный электровоз, стоящий в голове длинного гружёного состава. Машинист не хотел никого брать, но Алексей так настаивал, что пришлось его пустить и отвести в заднюю кабину, где в это время очень кстати закипал помятый электрический чайник. Несмотря на ночь ярко светило солнце. Электровоз полз, переваливаясь, по кривым, искалеченным тундрой путям, мимо телеграфных столбов, застывших в разных позах падения.
Над серой Дудинкой, над бетонными причалами, портальными кранами и морскими судами неслись серые тучи, и штормовой север гнал по огромному серому Енисею мрачные неторопливые валы, меж которых свободно помещался большой лоцманский катер с чёрным корпусом. По засыпанной угольной пылью дороге Алексей дошагал до пристани. Пароход ещё не подошёл.
После всех перелётов и переездов, после сотен километров тайги и тундры, рек, гор и облаков, не фоне бесконечного бескрайнего Енисея этот пароход с Катиной каютой казался почти несуществующей точкой, попасть в которую можно было только невероятным чудом. Позже Алексей думал о том, что ещё большее чудо вообще встретить среди огромных расстояний жизни близкого человека, что такое счастье дается один раз, что с годами, идущая своим путем душа становится всё более разборчивой и привередливой в выборе близких и что трудно чем-либо заменить товарищество по тому периоду жизни, когда человек, узнавая окружающий мир, создает свой собственный.
Катя в тёплой куртке, с милым сумрачным и загорелым лицом, стояла на второй палубе. В задумчивом оцепенении она глядела сквозь людей на пристани и вдруг вздрогнула, узнала Алексея и замахала рукой. Час спустя, лежа в каюте, он думал о том, что эта погоня была счастливейшим временем в его жизни, и ловил себя на лёгком разочаровании, наступившем вслед за схлынувшей радостью встречи, оттого, что уже не надо было никуда стремиться и никого догонять.
Они ехали северней и северней, Енисей становился шире и шире, делаясь морем, а волнистая тундра по берегам всё пустынней и пустынней. Было начало июля, на берегу лежал лёд, горели костры из плавника и вокруг них стоял кучками весь посёлок, потому что пароход был первым в этом году. Когда их привезли на мотоботе на берег, они тоже стояли у костров, а матросы выгружали ящики с мелкой и гниловатой капусткой, которую тут же сгрызали без остатка оборванные ненецкие ребятишки. Тянулся бесконечный белый день, летели на север гуси, кричали ржанки в тундре, а в посёлке требовались люди на должность рыбака-охотника, на которую Алексей, не раздумывая бы, поступил, если бы уже не оформился штатным охотником в Южно-Туруханский госпромхоз.
Последнее время экспедиция всё меньше и меньше его устраивала. Несмотря на очевидные материальные преимущества, она оставалась чем-то нездешним и чуждым месту. Алексей видел, как трудятся местные мужики, как тяжело хребтом достаются им продукты, техника, бензин, как живут они, надеясь только на себя, и поэтому их жизнь так отличается от жизни экспедиций и прочих пришлых и временных организаций. Ему было стыдно за своё казённое обеспечение, за лодку, мотор, «Буран», радиостанцию – за всё то, чем он пользовался как своим, не заплатив ни копейки. Ещё не мог он забыть подбазу на устье речки Хуричи, развороченный берег, вездеходную колею, превратившуюся в овраг, и неистребимый запах солярки, казалось, навсегда пропитавшей таёжную землю. По Бахте пустовал участок, и всё решалось само собой, но не было в Кате той сучьей хватки, на которой подчас держатся и выживают зашатавшиеся отношения. Когда Алексей сообщил ей о своём решении, она только отвернулась, прикусив губу, и сказала: «Тебе, наверно, кажется, что у тебя вся жизнь впереди».
Это было в конце августа. Кате надо было ехать в Москву, и Алексей посадил её на теплоход, который они прозевали и долго догоняли на лодке. Дул сильный ветер, они неслись против волны к медленно приближающейся грязно-белой громаде, от которой то и дело сыто наносило сгоревшей соляркой и судовой кухней. Алексей, не глуша мотор, чуть не разбив стекло о привальный брус, высадил Катю из бешено пляшущей лодки, подал сумки, и отъехал в каком-то грешном облегчении, а на верхней палубе стояли аккуратно одетые люди из другой жизни, и он трясся на своей пропахшей рыбой и бензином рыжей «обухе» с зашитым проволокой стеклом, и был бы в этом прощании свой бесшабашный северный шик, если бы не стояла Катя так одиноко у кормового трапа, вытирая глаза рукавом. Некоторое время он нёсся параллельным курсом рядом с ней, кроша волны на молниеносно уносимые ветром брызги, а потом последний раз махнул рукой, развернулся и полетел обратно, уже вместе с ветром, в неожиданном тепле и тиши стоячего воздуха, а на берегу качались в каком-то смятеньи худые северные ёлки, клонились и мялись тальники, показывая белую изнанку листвы, да навстречу неподалёку валилась с волны на волну серенькая остяцкая казанка.
Чуть позже они с мужиками ездили за горючим в Верхнеимбатск. Алексей ждал кладовщицу возле ёмкости на высоком берегу, над огромной плоской и безлюдной рекой, уходящей вдаль и там соединяющейся с небом меж двух зыбких, оплавленных расстоянием мысов. Сзади за избами тянулся в гору чахлый и стройный, почти прозрачный ельничек. И через ручей на высоком берегу манила скотину пожилая женщина в белом платке, крича с запредельной монотонной выразительностью, будто зовя пропавшего родственника: «Черну-у-ушка! Черну-у-ушка! Черну-у-ушка!»
На охоту Алексей уехал в Катином свитере. Он чуть пах её духами, и они преследовали его всю осень, накатывая в самый неожиданный момент – когда он, стоя в деревянной лодке, отпихивался шестом от берега или перебирался через грохочущий по камням ручей, сбивая с кустов красные стеклянные
