class="p1">– Щучку нельзя позвать? – рыкнул Андрей.
– Нет. Велено не тревожить.
– Так! Понял. А вот теперь снегоход пусть выпрыгнет. Там пила.
– Хорошо. Щас попробуем. А саму нет – нельзя!
В это время прискакал топор, за ним куски бересты, гора сухих веток еловых и сухая ёлочка, прочертившая по снегу, как грабельками…
– Так! – кричал Налимишко. – Спички есть? Что, я командую спичкам вылезать?
– Какой вылезать… – еле выговаривал Андрей, – с тобой заколеешь к бабаю. Ночь впереди. Пиле скажи, чтоб листвень валила! Давай быстрее!
– Быстрее… – ворчал Лоптучина, – быстро – это только кошки… плодятся… Надо было всё зара…
Андрей не слушал. Он давно уже развернул запаенные в мешочек спички и чиркал цепенеющими пальцами… Бересту топор отодрал с мёртвой берёзы, трубу свалил и отрубил – такую из коры вытряхнешь – там мёрзлая гнилая древесина. Хорошо, топор наскоблил нежной, как папиросная бумага, бересты с живой берёзы. Да ещё кусочек с лопнутой – каменно твёрдый, но пальчато сходящей на тонкоту – розово-бежеватую… Топор-то не первый раз в тайге.
Андрея колотило. Холод лез по телу, стискивая при каждом движении – то прилипало, то отлипало ледяное железо, лезло под мышки и, что хуже всего, ломило ноги – отнимались мышцы. Наконец поджёг бересту. Загорелась трудно, пощёлкивая, чёрно чадя. Потянуло дегтярно. Пила уже отвязалась от багажника и стояла поодаль, обтекая. Вдруг из неё раздался натужный шебарток, будто она что-то вязкое пыталась прожевать.
– Да погоди! Ты чё делаешь-то?! – закричал истошно Андрюха. – Надо же воду из цилиндра вылить! Свечку-то вывиньтите, мастера!
– Это чё, тогда ключа просить надо? На сколько там, на девятнадцать? Ща сделаю! Держись! – прокричал Лоптучан уже на «ты».
Мокрый, полный воды железный ящичек отстегнул застёжки… Загрохотали, заворошились ключи, свечка запасная, изолента… Отвёртка чуть не проткнула прозрачную упаковку с предохранителями…
– Да, обождите вы все, проще самому! На хрен я связался с твоими чудесами налимьими… – пробормотал Андрей. Костёр из «хвороста» прогорел, низ просел, остался только чёрный каркас еловых веток и красные угольки внизу. Последний язычок пламени качнулся и умер. Угли мерцали чёрно-красно, берясь сединой. Холод пробирал до костей, особенно немела правая нога… Темнело. Андрей проснулся. Нодья догорала. Звёзды светили огромно и грозно.
В невыспатых, слезящихся глазах яркая Венера гляделась как дробящийся на огни зловещий корабль. Андрей подложил в костёр, но так и смог заснуть. Приснившееся наконец отошло, но осадок остался, и навалились мысли, дорожные-тревожные, с которыми лучший слад – пораньше одолеть… Андрей и выехал, как любил, по́-синю с фарой.
Днём солнышко хорошо прошивало холодный воздух. Андрей давно съехал на реку и осторожно шёл краем. Чёрно блистали полыньи в порогах… Под ключами наплавляло зелёные забереги. В ручьях, текущая из-под земли вода на несколько градусов теплее, и она плавит лёд со странно-сказочной силой. В одном из поворотов открылся Чипкимакит квадратным белым кубом. Пологой стороной гора смотрела на Андрея. Гранёный бок, видный вполоборта, был как припылённый кристалл.
Обычно речки рождаются на плоской высоте на какой-нибудь тундре. Кандакан же начинался в живеньком эдаком месте, со ступенчатыми скальными бережками, маленькими кедриками… Руслице уже узенькое, скалка подзакруглённая – так ладошка свечу прикрывает. Заиндевелый базальт в кубической сетке трещин, в белой пыли. Полынья под ладошкой. Ниже полыньи засахаренная промоина – в тепло промывало… Исток этот назывался Юктэ́ – по-эвенкийски «ручей», «ключ», «полынья».
Андрей заглушил снегоход и, затаив дыханье, подошёл к полынье. Сердце колотилось. Полынья ходила прозрачным дымчато-синим варевом, чуть плескалась на края, и они были в кружевной оторочке. Кое-где налитая стеклом кайма от водяной плоскости отставала, и там ходила своя волнушечка, с воздушинами, с серебром, оловом, и оно плавилось, пульсировало кружками, пузырями, овалами.
– Ну где же ты? Щучка моя! Ты меня слышишь? Прости меня! Пожалуйста!
Полынья молчала и наплавляла кружевное серебро.
Андрей заготовил сухого листвяга. Рыже-красного мяся с кристаллами смолы. Развёл костёр у полыньи и приготовился коротать ночь у нодьи. Садилось солнце. Ясное небо бледнело, догорало и отражалось в полынье нежной полярной зеленью. Пар над полыньёй густел.
Выверенная до кристальной чуткости настала ночь – с ранними звёздочками и нежным переходом от заката к синеве и черноте… И всё ухала бородатая неясыть, огромная, с филина, дымчато-серая совища. Самец подзывал самку, перелетая то ближе, то левее. «Ух. Ух-ух».
Андрей почти не спал, настолько естественно принимала обострённая душа происходящее вокруг. Под утро, когда мутной светаниной затеплилось с юга-востока небо со звёздочками, Андрей, сам не зная, чем ведомый и почему именно в эту секунду, встал и, скрипя снегом, подошёл к полынье и сел на корточки… Он просидел минуту, а может, и две – минуты лились так же плавно и отрешённо, как вода в Кандакане… И вдруг в свете фонарика медленно подошла Щучка и положила голову на ледяное кружевце.
– Прости меня! – сказал Андрей.
Щучка молчала…
– Ну, молви хоть слово! – Андрей заломил ледяное кружевце, намочив рукавицу – Так же нельзя…
– Что… Что ты наделал?! – еле слышно отозвалась Щучка. – Мы же тебе поверили… А ты чуть не сгубил всё.
– Ну, прости… У меня как помутнение… Бес попутал…
– Я понимаю, что у неё свои чары, но ты-то должен понимать… Ты же не меня обидел…
– Ну, прости! – вскричал Андрей.
– Не шуми… – Щучка помолчала – Батя здесь… Здесь особенное место. Особой чистоты… Все что-то выполняют, исполняют. А мне, видишь, все наши помогают… Вот кедровка орешков принесла… Вон глухари… смотри, сколько настригли кедровых иголочек… И кедрики… Стоят, замерли… Словно постриг принимают. Да-а… Ещё немного, и я…
– Что ты?
– Тоже здесь останусь. Если не произойдёт одно событие. Да. Никогда с тобой не говорила… в этом ключе…
– В этом Ключе! – горько скаламбурил Андрей. И вдруг словно колокольчики прокатились по округе – это взахлёб засмеялись белка на кедрике и синички-гаички.
– Видишь, насмешил их! Да, в этом Ключе. Но сам понимаешь, на всё воля чья. А ты что, впрямь тужить будешь?
– Щучка… О чём ты спрашиваешь?! И ты впрямь навсегда здесь останешься?!
– Здесь Батя стоит. Я молчать должна.
– Благословил?
– Сказал подумать. Не торопиться. А ты молодец, с анкетами хорошо поработал. Мы не ожидали…
Щучка помолчала и спросила как-то неуверенно, неожиданно мягко:
– Ты же не из-за Зеркальца приехал… Хотя всё равно… внутри нет-нет да и шепнёт кто-то – он Зеркальце хочет… пере… зарядить…
– Я сейчас его в Ключ брошу, если не веришь.
– Да верю, верю… Тихо только! Оно уже не будет работать. Да ты и так… справляешься. Лоптучанчик доложил… Гхе-гхе, – покашляла язвительно. – Нет, ну ты же са-а-ам всё хочешь делать, –
