высокому берегу по-над Мерой и думал о том, что всё это очень хорошо должны чувствовать художники и что, видимо, подобными ощущениями они и руководствуются при создании так называемого национального характера. Ещё я думал о том, что для меня не было бы особой разницы, заниматься ли литературой или живописью, и что мой выбор, твёрдо остановившийся к тому времени на литературе, объяснялся лишь привычкой к чтению и ленью – книги в отличие от картин всегда находились под рукой… Но главное – у Валерии Бессоновой, с которой мы учились в одной школе (она годом младше), было как раз
такое лицо.
В ту осень я первым делом отправил в русскую печку все письма и фотографии Лерочки. Потом в который раз собрался жертвенно любить Лерочку всю жизнь и на расстоянии охранять её счастье. Тут, по обыкновению, возникала мысль о Вовке (к которому, кстати, никакой отдельной ненависти я не испытывал), и едва я представлял их с Лерочкой вдвоём ночью, вся жертвенная любовь оборачивалась бессильным бешенством, и приходилось «выжигать страсть калёным железом», то есть изо всех сил вспоминать какой-нибудь случай Лерочкиной глупости или некрасоты, причём на каждый такой случай всплывал десяток, где она была настолько восхитительна, что становилось тошно от собственного лицемерия.
Тогда я заводил пилу и пилил привезённые трактором берёзовые хлысты, и вроде бы легчало, и вечером, с тревогой следя за своим недугом, я осторожно нёс его домой, стараясь не растрясти воспоминаниями, ложился спать, и перед глазами всё врезалась в берёзовый бок шина, лились опилки, и трепала штанину горячая струя выхлопа, а ночью я видел ослепительно отретушированную сном Лерочку, и она преследовала меня весь следующий день, и уже не помогали ни колка дров, ни прочие отвлекающие маневры.
Мне снилось начало осени. Бывают такие дни, когда вдруг задует будто откуда-то очень издалека долгий верховой ветер, погонит редкие белые облака и их тени побегут по полям, и даль будет пятнистая и будто шахматная. В один из таких дней мы долго бродили с Лерочкой по тёмным ельникам, а потом вышли на покос, тоже тёмный от нашедшего облака. Вскоре у противоположной стороны возле леса зажелтела освещённая полоса и стала быстро разливаться по всему пространству, будто кто-то выплеснул на край поля ослепительную золотую краску. Когда теперь я пришёл на это поле, оно было асфальтово-серым.
Вокруг всё кричало о Лерочке, дом, сени, где она гремела грибными банками, дорога, по которой мы брели этим уже бесконечно далеким летом с тяжёлыми от налипшей глины подошвами. Ночью я садился за стол и писал рассказ о несчастной любви, и всё шло хорошо, я засыпал с чувством маленькой победы, а наутро написанное казалось искусственным, тусклым и будто у кого-то украденным. Я начинал новый рассказ, уже в виде суховатого дневника, но едва приступал к описанию Лерочки, оказывалось, что совершенно не знаю её и не могу предложить ничего, кроме «невыразимо синих глаз» и того, что «ей очень шли платки». В бессилье я рисовал на полях тетради Лерочкино лицо, а потом вспомнил про масляные краски, оставшиеся от приятеля, с которым мы все собирались писать какие-то «этюды». Оказалось, что при всей жгучести Лерочкиного образа я не помнил в точности её лица. Я бросился искать фотографии и с досадой вспомнил, что сжёг все до единой.
4
Лерочкины губы в тонких морщинках были почти всегда приоткрыты, казалось, чтоб их сомкнуть, требовалось какое-то особое дополнительное напряжение. Ночью я склонялся над её лицом и целовал в белый полумесяц приокрытого рта, в гладкий холодок продолговатых зубов, в отзывчивую мякоть губ.
У меня долгое время не увязывалось представление о любви с подростковыми фантазиями о телесной близости, было непонятно, как с любимой девушкой проделывать то, что тебе знакомо лишь по мальчишеским анекдотцам, но едва дошло до дела, все мои щенячие сомнения утонули в ощущении такого естественного и чистого счастья, что я не возвращался к ним более никогда.
Она училась в последнем классе, и я заходил за ней в школу. Помню спортзал, запах пота и кожи снарядов, гулкий топот, крики, свистки, удары мяча. Девочки в чёрных трусиках и майках, завидев меня, одетого в куртку, сразу лишились естественной прыти, а я с удовлетворением отметил, что Лерочка из них самая стройная и одновременно самая налитая. В это время мальчишка-одноклассник, пробегая, стукнул её мячом по голове, и она с неожиданной готовностью шарахнула его кулаком по спине, крикнув: «Козлов, ты придурок!» Я сидел в вестибюле и думал о том, что этому лопоухому дуралею, который каждый день толкается с ней плечом в очереди за булочками, и в голову не приходит, какой поток изнурительного блаженства может подарить она при поцелуе, какая у неё гладкая грудь и что она вообще старше его на целую жизнь. Впрочем, часто мне казалось, что, несмотря на моё формальное старшинство и всю студенческую взрослость, она и меня старше, и дело заключалось не в том, как по-дамски солидно заматывала она голову полотенцем, выходя из ванны, а в чём-то совсем другом, в каком-то женском превосходстве уже полностью готового к жизни существа. Такая же, впрочем, врождённая серьёзность была и в Володе, и когда в гостях кто-то из знакомых, не знавший нашей общей истории, сказал с восторженным одобрением, что Володя с Лерочкой «смотрятся», я едва не раздавил в руке рюмку, хотя позже вынужден был признать глубокую и горькую правду этого замечания.
Возвращался я как-то поздним и дождливым осенним вечером из-за города. В ожидании поезда мерил шагами неровный перрон с лужами, чернели за забором склады, и за ними на товарных путях мощные неоновые фонари освещали рваный испод низких и быстрых туч. В луче подходящего поезда косо и плотно струился дождь, и был холод вагона, и мне, насквозь мокрому, хорошо было сидеть на жёсткой лавке, кое-как согреваясь собственным теплом, потому что Лерочкины родители должны были как раз сегодня уехать на дачу. Напротив меня ехали два деда-грибника в плащах и с огромными корзинками. Низ лица у одного из них зарос белым волосом, и о наличии рта говорило лишь шевелящееся и жёлтое от табака пятно.
Я звонил ей с вокзала, не туда попадал и потратил много времени на поиски двушек, а передо мной разговаривала девушка, и трубка пахла то ли духами, то ли ещё чем-то будоражаще-женским. Родители уехали, и Лерочка сказала об этом с таким затаённым торжеством, что от её далёкого и чистого голоса меня буквально обдало стальным ощущением какой-то
