жену зовут. Очень хорошая попалась женщина, но вот с её обычаями не повезло. Да надеюсь, всё устроится. Всё ж я белый, а с этим тут полегче будет. Да и с Хетчером у меня отношения хорошие. Обязательно устроюсь.
Сафрон вернулся в Сурат через неделю. Он изумился тем, что Панарада встретила его благосклонной улыбкой, а сын подковылял к нему и требовательно показал желание взобраться на отца.
— Что ты так радостно выглядишь, Пана? — спросил Сафрон и обнял сына.
— Рада, что ты, сахиб, вернулся, — улыбнулась она, показав ряд своих белых зубов, отказавшись от жевания бетеля.
— Ждала? — настороженно спросил он.
— Ждала, сахиб. И твой сын Никола тоже ждал, мой сахиб.
— Что здесь произошло без меня? Ты не выглядишь озабоченной.
— Мне помогает белый сахиб, мой господин.
— Белый сахиб? — изумился Сафрон и вопросительно смотрел на жену. — Кто же это мог быть? Как его зовут?
— Его называют Хаттон, мой сахиб. Его слуга каждый день приносит корзину с едой, и мы с Николой хорошо жили.
— И ты часто с ним встречаешься? — в ужасе спросил казак.
— Почти каждый день, мой сахиб. Он очень любезен, мой сахиб!
— Откуда он вдруг появился около тебя? — продолжал допытываться Сафрон.
— Как ты уехал, на другой день он и подошёл ко мне. Стал расспрашивать, да я ведь плохо понимаю ваш язык. Потом подержал Николу на руках, поиграл с ним, а затем почти каждый день навещал меня, приносил вкусные плоды, конфеты и был очень ласков.
— Я плохо знаю этого Хаттона, но прошу больше не принимать этого человека. Англичане слишком коварны и могут нам сильно навредить.
Панарада ничуть не удивилась, не покраснела, а тут же покорно ответила:
— Как скажешь, сахиб. А что, он плохой человек?
— Просто так никто тебе не станет улыбаться, Пана, — заявил Сафрон, сдерживая охватившую его ревность. — Значит, он чего-то добивается от тебя.
Панарада скромно опустила голову, видимо, понимая.
Перед вечером следующего дня Сафрон увидел в окошко приход Хаттона. Панарада что-то говорила ему и тут же удалилась, не приняв ничего из того, что он принёс.
В комнате Сафрон не показал, что видел Хаттона, а Панарада сказала:
— Я ушла от того сахиба, даже не стала дальше слушать, сахиб мой. Ты доволен мною, мой сахиб? Он обещал больше не приходить.
Сафрон потом стал искать встречи с Хаттоном. Тот был простым служащим почти самого низшего положения и ничем особым не выделялся. Лет под пятьдесят, одинок, и собирался вскоре отбыть в Англию. Ему оставалось не больше полугода до этого срока. Видимо, Хаттон узнал о приезде Сафрона, и больше не появлялся вблизи домика. Сафрон успокоился, но про себя подумал, что в случае очередной попытки, он будет действовать соответственно.
Жить в фактории было уже невозможно, и Сафрон подыскал себе в городе, на его другом конце, домик с огородом на берегу реки. Стоил домик около ста фанамов, Сафрон был рад, что золото и серебро осталось нетронутым.
— Пана, будем тут жить, работать на огороде, а лодку сделаю — и проживём! — он бодро смотрел на жену, та тихо улыбалась, пожурила сына и согласно закивала головой.
Вскоре Сафрон отправился вверх по реке заготовить древесину для лодки. Мул тащился с трудом по раскисшей от дождей тропе и через несколько часов казак отметил место, где можно было срубить пару хороших деревьев. Поздним утром он отправился назад, впрягши мула в постромки, тащившие бревна вниз по тихим водам реки.
Пришлось дома устроить навес для брёвен, чтобы они не мокли под дождём. А пока Сафрон в сухие часы пытался ловить рыбу удочкой или забрасывал с берега сеть. Улов был крохотным, но на один раз хватало, что тоже оказалось хорошим подспорьем.
Часто ходил в порт и наблюдал английские суда, иногда грузившиеся местным пряным товаром. Тоска в такие посещения посещала его всё меньше, уступая совсем другим чувствам. И большая доля этих чувств пересекалась с Панарадой. С ней он чувствовал себя покойно и уверенно, готовый положить всё своё для сохранения его странной семьи.
— Как странно, что мы не венчаны, а так прилипли друг к другу, — Сафрон бормотал эти слова, сам удивлялся и постепенно проникся уверенностью, что судьбой ему предназначено прожить жизнь тут, с этой молчаливой, покладистой и доброй женщиной. И тут у него сын, в котором он души не чаял.
Неожиданно Сафрон встретил Герасима. Тот сам подошёл к нему и с радостной улыбкой воскликнул:
— Ба! Сафрон! Вот так встреча! Где ты пропадал столько времени? Как хорошо, что мы повстречались!
— Ты-то как? Я предупреждал тебя не зарываться. Не послушался. Жадность обуяла, дурака?
— Был грех, — признался Гераська. — Да что теперь делать? Вот перебиваюсь кое-как. Ты где работаешь, на фактории?
— Нет, я не работаю. Вот живу рыбалкой и огородом. Немного денег имею и берегу их, трачу только на то, без чего никак нельзя.
— Так я могу у тебя пожить? — обрадовался Герасим.
— Можно, но я с женой. И сын растёт. Уже второй год ему и он у нас просто красавчик!
— Ну, ты и дурень, Сафрон! Зачем тебе здесь семья? Ты уже не хочешь вернуться домой?
— А что мне там делать? Здесь мой дом теперь. Мы хорошо живём, хоть и не имеем постоянного заработка. Потом будет лучше. Вот лодку собрался построить — буду рыбалить. Вот и приработок будет. А много человеку надо?
— Не скажи, Сафрон! Мне так надо много. Ты наших видел?
— Недавно посещал. Довольны, особенно Аким. Тот только и думает о возвращении, а Данилка что-то непонятен мне. У того что-то иное на уме.
— Я тоже скоро поеду навестить друзей, — мечтательно провозгласил Гераська и в его словах Сафрону почудились неприятные нотки.
Герасим прожил у Сафрона в уголке совсем недолго. Уже через неделю он исчез, даже не сказав куда, и не попрощавшись. Это не очень опечалило Сафрона, поскольку Панарада очень его боялась, и все эти дни не отходила от сына и Сафрона, стараясь быть поближе к нему.
— Как хорошо, что твой друг ушёл от нас, — сказала она и не прибавила к этому своего обычного «сахиб». Это понравилось Сафрону, и он грубовато поцеловал её в тёмные губы, жадно ответившие ему.
А время бежало скаковой лошадью. Скоро Сафрон стал продавать наловленную рыбу, и с каждой неделей всё больше. Это оказалось довольно прибыльным занятием. А скоро он даже нанял одного помощника из местных мальчишек, платя ему рыбой.
— Мой дорогой сахиб! — уже в который раз восклицала Панарада. — Ты стал много приносить денег в
