ШКИПЕРСКИЙ СЫН ПАХТУСОВ
В 1800 году в семье кронштадтского шкипера Кузьмы Пахтусова родился сын, наречённый Петром. Вскоре шкипер занемог и помер, оставив вдову с малыми детьми. Бедствуя, семья перебралась в Архангельск, где жизнь была подешевле. Едва Пётр встал твёрдо на ноги, его ждала военно-сиротская школа. Ученикам науками там не досаждали, зато лупили часто да кормили так, что животы у мальчишек пухли… Но именно тогда родилась у маленького Петруши страсть, заглушавшая вечное чувство голода и унижения. Страстью этой были книги. Читал сиротский воспитанник днём на уроках, читал вечерами, читал ночами, запершись в ротной кладовке.
Способности подростка, как и его тяга к морю, были замечены, и вскоре, в 1816-м, на одном из военных судов, уходивших из Архангельска в Кронштадт, его отправили учиться, на сей раз — в штурманское училище. Его юный Пахтусов окончил через четыре года, получив чин унтер-офицера.
В пятнадцать лет он стал хозяином старой, залатанной лодки, на которой совершал свои первые плавания по Белому морю, забираясь миль за тридцать от берега. Затем — учёба в Кронштадтском штурманском училище. Незадолго до окончания курса, будучи на летней практике, попал Петруша в кораблекрушение. Транспорт «Кармин», на котором он следовал из Испании, наскочил на риф у мыса Скаген. Погибли капитан и многие офицеры. Тогда, спасая пассажиров, проявил 18-летний штурманский ученик решительность и должную смекалку.
Год 1820-й. Штурманский помощник унтер-офицерского класса Пётр Пахтусов, сдав выпускные экзамены, возвращается попутным транспортом в Архангельск. Впереди у него новое поприще — гидрографическое. И дни, месяцы, годы тяжёлого, кропотливого труда. Вот далеко не полный перечень проделанных им работ: топографическая съёмка дельты Печоры и берега Ледовитого океана от мыса Канин Нос до острова Вайгач, острова Колгуев и беломорского побережья. Первые системные замеры глубин в Белом море тоже на его счету.
За этим событием последовал обратный путь — из Кронштадта в Архангельск, и на этот раз морем — на военном корабле. В Архангельске новоиспечённый штурман поступил в экспедицию под командованием штурмана 12-го класса Иванова, которая занималась исследованиями восточного побережья Баренцева моря и устья реки Печоры. После этого офицер Пахтусов перешёл в другую экспедицию — штурмана Бережных. Его люди исследовали уже западную часть того же побережья.
К тому же времени относится и первое знакомство Пахтусова с практическими знаниями местных поморов, которые вели активный промысел рыбы и зверя на Новой Земле. Её острова к началу XIX века были ещё крайне мало изучены, и сама идея Пахтусова исследовать их побережье совпала по времени с устремлениями русского Морского ведомства обратить внимание на восточное побережье Новой Земли.
В 1829-м Пётр Кузьмич предложил свой проект экспедиции. И хотя он был утверждён, по разным причинам экспедиция не состоялась. Одной из причин была нехватка финансовых средств.
Идею удалось осуществить лишь в 1832-м, когда один из самых известных и удачливых архангельских предпринимателей Вильгельм Брандт поддержал исследователей. В Арктику были снаряжены сразу две группы: лейтенанту Кротову поручалась разведка морского пути к устью Енисея, а подпоручику Пахтусову — опись восточного берега Новой Земли.
Интересна в связи с этим запись, которую делает Пётр Пахтусов в дневнике: «Исполнение таким образом давнишнего моего желания привело меня в восторг. Заботы и физические труды, неизбежные в сборах в такую дальнюю дорогу, казались для меня лёгкими. Я чувствовал себя здоровее и веселее, чем когда-либо…»
Толкового, работящего штурмана отличало начальство. За усердие дали ему чин прапорщический, а затем и подпоручицкий. Для штурманов тех лет это не так уж и мало, казалось, можно и о должности спокойной портовой подумать. Тогда-то Пахтусов и взял в руки перо, чтобы изложить столичному начальству свой дерзновенный прожект.
НАВСТРЕЧУ НЕВЕДОМОМУ
Весь переход до Новой Земли карбас терзали штормовые ветра, природа будто решила испытать мореходов на выносливость. «Казалось, что каждый находящий на нас вал старался покрыть судно наше седым своим гребнем, — вспоминал впоследствии Пахтусов. — Но бот наш гордо рассекал валы и нёсся на хребтах их, не страшась ярости бури».
И вот на горизонте Новая Земля: чёрно-ледяные скалы, ревущий у берега прибой. Лавируя между льдинами, подошли к берегу.
— С почином, друзья! — поднял чарку командир. — Сегодня начинаем!
Вполголоса все десятеро прокричали «ура». На обед по случаю праздника были подстреленные гагары, которых варили в «братском» котле.
С каждым днём судёнышко уходило всё дальше и дальше на север. Пахтусов с Крапивиным непрерывно зарисовывали берег, мерили глубины, определяли своё место. Работа тяжёлая и кропотливая. На входе в пролив Никольский Шар едва уцелели. Внезапно пришёл в движение лёд и двинулся всей массой на судно, но Господь сжалился, и торосы остановились буквально в аршине от борта карбаса. А короткое северное лето было уже на исходе. Каждая новая миля давалась с огромным усилием. Команда приуныла, стало меньше шуток и смеха. Пахтусова это беспокоило, и он как мог ободрял своих молодцов.
— Ну, ребята! — обращался к ним. — Чего носы повесили? Нам ли, поморам, привыкать! А ну давай песню!
Бородатый кряжистый рулевой Акимыч, не выпуская из рук тяжёлого румпеля, начинал глухим низким басом:
Уж как по морю, по морю синему,По синему было морю да по бурному,Тут плывёт Сокол-корабль.
За ним дружно подхватывали остальные:
Тридцать лет корабль на якоре стаивал,Ко крутому бережку да не причаливал.А бока-то сведены да по-туриному,Ну а нос да и корма по-змеиному.Атаманом был на нём Илья Муромец.
«Частые неудачи в описи от туманов, дождей и большей частью от льдов, — писал Пётр Пахтусов в те дни в своём дневнике, — делали положение наше для меня невыносимым… Только примеры предшествовавших экспедиций в полярные страны несколько ободряли меня».
Вскоре стало ясно, что обратно в Архангельск уже не успеть и придётся зимовать на Новой Земле. Карбас стал на якорь в губе Каменка. Ждали судно промышленника Гвоздарева, который должен был доставить сруб для избы и продукты. Но Гвоздарев так и не появился. Как стало известно впоследствии, его судно было затёрто льдами, и он не смог пробиться к условленному месту. Теперь мореплавателям приходилось рассчитывать только на себя.
На счастье, недалеко от берега обнаружили ветхую избушку, забили щели мхом, на крышу накидали песка, натащили брёвен-плавника, пристроили баньку. А вскоре ударили морозы. К середине сентября стужа была уже лютая. Бухту покрыл лёд. Теперь больше всего Пахтусов заботился о том, чтобы уберечь людей от цинги.
— У зимовщика должно быть три правила: чистота, движение и бодрость духа! — повторял он своим подчинённым. — Иначе смерть!
Ежедневно экспедиция отправлялась в длительные прогулки, ставили ловушки-кулёмы на песцов, шили одежду. Да мало ли было дел!
Не забывали полярники и об основной работе: каждые два часа Пахтусов с Крапивиным записывали сведения о направлении ветра, замеряли давление, температуру.
В самом начале зимовки удалось подстрелить трёх оленей из проходившего мимо большого стада. Это позволило надолго запастись хорошим мясом. Захаживали на зимовье и медведи. По воскресеньям, сев в кружок, читали общую молитву, пели песни. Питались так утром горячий сбитень, в обед мясо с кашей, вечером чай.
Как-то днём с берега прибежал взволнованный Крапивин:
— Пётр Кузьмич! — закричал он с порога. — Беда! Вода с моря пошла!
Все выскочили из избы. В бухте нагоняемая ветром волна ломала лёд и уже заливала прибрежные камни. Через несколько минут она достигла карбаса и стала с силой бить его о скалы, ломая днище.
— За мной! — крикнул Пахтусов. — Погибнет бот, погибнем все!
С неимоверным трудом в конце концов удалось спустить судно на воду, а затем перетянуть в более безопасное место.
Над Новой Землёй ещё бушевали яростные весенние метели, а Пахтусов уже повёл своих людей пешком на топографическую съёмку берега. В марте положили на карту Никольский Шар. Тогда же едва не погибли. Когда группа была в пути, разразилась страшная пурга, которая погребла Пахтусова с двумя матросами под толщей снега. Жуткий холод сковывал тесно прижавшиеся друг к дружке тела, мучила жажда Так прошли сутки, за ними вторые… «Мы потеряли всю надежду на спасение… — вспоминал позже об этих страшных часах отважный подпоручик. — Тщетно мы держали по свинцовой пуле во рту; сначала, казалось, жажда несколько утихла, но через несколько минут возродилась она с ещё большей силой. Наконец мне пришла мысль, что снег можно растопить в кружке за пазухой. И не более как через полчаса достал я таким образом чарки полторы воды, которая в то время была для меня столь драгоценна, что, казалось, не отдал бы её ни за какие миллионы». Лишь на исходе третьих суток, когда наконец стих ветер, люди смогли вернуться в зимовье. Отогрелись, отлежались и через несколько дней снова в путь.
