Так закончился один из самых трагических дней в российской истории. Трудно сказать, о чем думал Сталин в тот исторический для страны день. Да, в силу обстоятельств он пребывал в самые решающие дни в тени и не потрясал, как Троцкий, проникновенными речами многотысячные толпы. Но именно он был одним из тех, кто в те переломные для страны месяцы вез на себе тяжелейший груз организационной работы.
Не очень корректно сравнивать политику с футболом, но если все же провести такую параллель, то Троцкий был блестящим нападающим, который мог забить потрясающий по красоте гол и сорвать овации восторженных трибун. Сталин не срывал аплодисментов, но именно он был той «рабочей лошадкой», которая везла на себе тяжеленный воз черновой работы революции.
Да, трибуны восхищаются в первую очередь голеадорами, но каждый настоящий тренер знает, что именно такие «рабочие лошадки» чаще всего и обеспечивают победу, создавая условия для голеадоров. Он не выходил под ослепительные огни рампы и оставался по большей части за кулисами. Но, как показывает сама жизнь, настоящая история чаще всего и делалась именно за этими самыми кулисами...
Да, он не получил тех политических дивидендов от революции, какие обрели Свердлов и Троцкий, а последний вообще стал считаться ее творцом.
Все могло быть намного проще. И если отбросить версию о специальном задании Сталина по спасению, в случае необходимости, Ленина, то могло быть и так, что он и на самом деле обиделся. Хотя если верить его родственникам по линии жены, то они вообще уверяли в телепередаче «Надежда — жена Сталина», что не было в те октябрьские дни никаких метаний и обид. А была самая обыкновенная страсть, и революцию Сталин пропустил не из-за Троцкого и Свердлова и даже не из-за Ленина, а по той простой причине, что в те решающие для судьбы страны часы пребывал с Надеждой.
Что ж, все может быть... Да и не это важно. Главным было то, что именно в 1917 году, как заметил Троцкий, Иосиф Джугашвили, несмотря ни на что, «стал признанным членом генерального штаба партии. Он перестал быть Кобой. Он окончательно стал Сталиным»! А это дорогого стоило...
ЧАСТЬ III
НА ФРОНТАХ ГРАЖДАНСКОЙ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Сформированное на II съезде Советов «впредь до созыва Учредительного собрания временное рабочее и крестьянское правительство» было решено назвать Советом народных комиссаров. Ленин был в восторге. «Это превосходно! — довольно восклицал он. — Ужасно пахнет революцией!»
В этом он не ошибался! Первый состав Совнаркома не столько пахнул, сколько вонял революцией, поскольку большинство народных комиссаров не имели даже приблизительного представления о том, чем им теперь предстояло заниматься. Как, впрочем, и сам Ленин, который стал во главе кабинета министров и взял на себя куда более широкие полномочия, нежели Витте или тот же Столыпин. Что же касается его министров, то они назначались исключительно за их преданность партии и лично Владимиру Ильичу, а отнюдь не за специальные знания и умение работать...
И о том, каким инфантильным мечтателям досталась огромная и разрушенная страна, лучше всех других поведал Молотов. «Первые три дня, — вспоминал он, — мы из Смольного не выходили, сидели рядом — я, Зиновьев, Троцкий, напротив Сталин, Каменев. Новую жизнь мы представляли отрывочно. Ленин, например, считал, что в первую очередь у нас будет уничтожен... гнет денег, гнет капитала, чтобы в 1920-х годах с деньгами покончить». Вот потому мы и по сей день имеем то, что имеем. А вернее, не имеем ничего — ни сытой, достойной жизни, ни радостной и беззаботной юности, ни покойной и обеспеченной старости. Потому что именно этим предававшимся бесплодным мечтам людям предстояло строить новую жизнь.
Пройдет всего год, и Ленин с нескрываемой злостью воскликнет: «У нас 18 наркоматов, из них не менее 15 — никуда не годны — найти везде хороших наркомов нельзя». Особенно если не искать и ставить на посты министров людей с образованием церковно-приходской школы. И, слушая этот вопль души, можно было подумать, что этих самых никуда не годных наркомов Ленину навязал, по крайней мере, Керенский. Но... нет, всех этих людей находил и назначал сам Ленин, и злиться ему, в конечном счете, надо было только на самого себя.
И что самое печальное, он знал, что делал! Иначе как объяснить его послание в Берн в июне 1918 года А.А. Иоффе: «Едут к Вам Сокольников и Бухарин, а кажись, и Ларин(!). Пользуюсь случаем, чтобы Вас несколько предупредить... Бухарин лоялен, но зарвался в «левоглупизм» до чертиков. Сокольников свихнулся опять. Ларин — мечущийся интеллигент, ляпала первосортный. Поэтому будьте начеку со всеми этими премилыми и препрекрасными делегатами».
А вот еще один образчик того, как Ленин относился к работе. Летом 1918 года на фронт к Кедрову прибыли некие Уралов и Ногтев для организации работ со взрывчаткой. И каково же было изумление Кедрова, когда он ознакомился с характеристикой, которую дал Ильич присланным двум «специалистам». Вождь рекомендовал их «как преданных и стойких товарищей, хотя и незнакомых с подрывным делом». Остается только добавить, что этим «незнакомым с подрывным делом» товарищам надлежало подготовить к взрыву котласские огнеприпасы и взорвать их в нужную минуту!
«У нас, — писал А.А. Иоффе, — человека берут от сохи и назначают членом коллегии НКРКИ не потому, что он что-нибудь понимает в инспекции или когда-нибудь этим интересовался, а только потому, что ему надо заткнуть глотку и «орабочить» РК инспекцию...»
В отличие от большинства первых народных комиссаров Сталину было намного легче. Хотя бы потому, что ему не пришлось преодолевать саботаж доставшихся ему в наследство царских чиновников. По той простой причине, что никаких учреждений по национальным вопросам в царской России не было. У него, надо заметить, вообще ничего не было, даже комнаты. И тогда ему вызвался помогать польский революционер С.С. Пестковский. Он быстро нашел комнату в Смольном, повесил на ней табличку с надписью «НАРКОМНАЦ», а затем отправился к Троцкому и выпросил у него 3000 рублей. К вечеру того же дня в Наркомнаце появился еще один сотрудник. Им оказался приятель Пестковского по каторге Феликс Сенюта.
Впрочем, Сталин недолго ютился в этой комнатушке. В декабре Ленин приказал предоставить сталинскому ведомству помещение Совета бывшего МВД и выделить 500 тысяч рублей. А уже 1 ноября они подписали Декларацию прав народов России, в которой были отражены основные принципы национальной политики нового советского государства. Отмена всех национальных и религиозных ограничений или привилегий, равенство всех народов, свободное развитие всех национальных и этнических групп, право на самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельных государств...
Так начиналось правление Ленина. С первых же дней пребывания у власти вождь куда как убедительно доказал, что в политике нет и не может быть даже намека на нравственность. И когда всего через два дня после переворота против большевиков выступили верные присяге юнкера петербургских военных училищ, их просто-напросто расстреляли из пушек. Теперь могли видеть все: новая власть — не Керенский и шутить не будет!
Покончив с «мальчишками», Ленин приказал закрыть неугодные ему газеты, чтобы не мутили и без того мутную революционную воду. Как видно, Ильич уже тогда начинал страдать провалами в памяти и напрочь позабыл о том, как в 1903 году требовал от Николая II «свободы сходок, свободы печати и амнистии всех «политиков» и всех «сектантов», а летом 1917-го обвинял Керенского в захвате «фактической государственной власти», арестах большевиков и «закрытии их газет не только без суда, но и без постановления правительства». Надо полагать, Ильичу было бы намного легче, если бы «Правду» закрыли по специальному постановлению правительства.
Да и с Марксом как-то не складывалось. Что-то он там напутал со свободной печатью, которая, по его мнению, была «зорким оком народного духа, воплощенным доверием народа к самому себе и тем духовным зеркалом, в котором народ видит самого себя, а самопознание есть первое условие мудрости».
Но... не нравилось вождю это самое самопознание, и он запретил даже те социалистические газеты, которые издавали Плеханов и Горький. «Буревестник революции» не выдержал и назвал Ленина «расчетливым лжецом, у которого не вызывают никаких чувств ни жизнь, ни честь пролетариата». Рабочий класс, по его словам, представлялся Ленину не миллионами живых людей, а какой-то рудой, над которой он ставил свои бесчеловечные опыты. А посему призывал не допустить, чтобы «авантюрист и безумец обременил его ответственностью за позорные, бессмысленные и кровавые преступления, отвечать за которые когда-нибудь придется не Ленину, а пролетариату».
