Мутабл мог только почувствовать это. Для него жизнь представляла собой марш к неизвестному концу. И еще существовала работа.
Этьен занял кресло пилота, дотронулся до нескольких кнопок и нахмурился. Лира подошла к нему:
— Какие-то неприятности?
— Похоже. Прожекторы горели дольше, чем мы планировали. Батареи разрядились, и я не могу завести двигатель. Нам придется некоторое время плыть по течению, пока солнце не подзарядит батареи.
Йулур осмотрел пульт:
— Думаю, я смогу помочь вам. Теперь мне нет причины скрываться.
Правая рука тела начала меняться. Шерсть и мышцы стали тонкой пластиной ярко-серебристого цвета. Небольшое щупальце пролезло в маленькое силовое гнездо. Лодка вдруг задрожала, и на приборной панели засветилось полдюжины надписей.
— Простите. Сопротивление оказалось меньше, чем я думал, — пояснил Йулур, вытаскивая щупальце из гнезда и опять превращая его в руку. — Мутаблы не просто сильные. Они — сами по себе сила.
— Удобно для трудного пути. Пара сотен миллионов лет специализированной эволюции дали вам эффективный стартовый толчок. Хотя это звучит как-то неуважительно. — Лира была явно ошеломлена.
Этьен еще раз попытался завести двигатель, и тот наконец зазвучал. Судно поднялось на два метра над гравием и развернулось к реке. Прожекторы освещали путь. Началось долгое путешествие обратно вниз по Скару к Турпуту, к станции Тимер и домой.
Этьен и Лира возьмут длительный отпуск, чтобы составить официальный отчет о проделанной работе. Теперь этот отчет казался почему-то не таким уж важным, как в начале экспедиции. Все выглядело каким-то неважным, кроме того, как Лира крепко прижималась к Этьену и как он играл прядями ее волос.
Видимую часть передатчика Ксанка сзади них поглотила арктическая тьма. Он бездействовал, но скоро-скоро должен был заработать. Внутри огромные массы пи-мезонов, ионов, частиц, важных и неважных, двигались по предписанным им траекториям на скорости, близкой к скорости света… как в течение бесчисленных веков. И одна из крошечных секций, не замечаемая ни некомпетентными людьми, ни сторожем-мутаблом — меняющим форму, вдруг подала признаки жизни. Необычное движение на субатомном уровне могло усилиться, а могло и затухнуть.
Но что-то уже произошло. Что-то было запущено. Как скоро это потребует внимания, не мог сказать даже внимательный сторож-мутабл. «Скоро» — уместный термин, он абстрактен, но верен благодаря своей бесконечности. За более подробным объяснением того, что значит «скоро», нужно обратиться к Ксанка.
Где бы они ни были.
Приговоренный к призме
1
Стоял прекрасный день, воздух был свеж и прозрачен, небо — безоблачное и яркое (и еще какое яркое!). В такой день все казалось возможным. Даже смерть. Правда на этот день в расписании Эвана Орджелла смерть не была запланирована, но именно к такому исходу он приближался. И ничего нельзя было сделать, чтобы предотвратить это.
Потому что его скафандр был безнадежно испорчен.
Все вокруг него в необычном плантокосмогоническом мире, называемом Призмой, кишело жизнью. Его визит на эту планету имел своей целью обосноваться здесь для дальнейшей жизни. Теперь становилось похоже, что он останется здесь не для жизни, а для чего-то совсем другого.
Воздух вокруг его лица был полон кислорода, которым он не мог дышать. Недалеко бурлил ручеек, прохладную воду которого он не мог пить. Вокруг росли леса, наполненные растениями и животными, которых он не мог употребить в пищу.
Его лицо пригревало солнце Призмы. Оно ярко сияло, но грело не сильнее, чем звезды, окружавшие мир Эвана, планету Самстэд. В полдень здешняя температура была определенно благотворной. Он мог дышать воздухом Призмы, пить здешнюю воду, есть собственные запасы провизии, но, тем не менее, теперь ему предстояло умереть, поскольку его скафандр оказался выведенным из строя.
Так не должно было быть, ибо этот скафандр был особенным даже по уникальным стандартам Самстэда. Он был создан специально для этого визита. Инженеры и дизайнеры сконструировали его так, чтобы уберечь Эвана от любых опасностей, какие только можно было себе вообразить, для любых мыслимых и немыслимых неожиданностей, которые можно было ожидать от такого мира, как Призма. Но изобретатели этого скафандра не учли, да и не могли учесть, одного — крайней отчужденности обитателей Призмы, плюс к тому же еще их врожденного коварства.
Эван допускал, что это нельзя было всецело поставить в вину конструкторам. Инженеры, привлеченные к работе по созданию этого костюма делали его, имея в виду миры, жизненные формы которых представляли собой вариации на уже знакомые им темы, жизнь, основой которой являлся атом углерода. Призма не была таким миром. С самого начала жизнь здесь была не такой, как в других мирах, и по мере эволюции эти различия становились все более и более значительными.
Эта эволюция и вывела из строя его скафандр.
Солнце продолжало опалять его беззащитное тело. Хотя температура за пределами искусственного эпидермиса оставалась приятной, внутри она неумолимо повышалась. Эвана ужасно мучила жажда. Он попытался сдвинуться с места. Сервомеханизм не действовал, и он упал, прямо как и стоял, на спину.
Его левая рука не двигалась совсем. А правая рука начала ужасно болеть, когда он протянул ее к воде. Эта рука была серьезно повреждена, точнее сломана, но он решил, что легче будет достать немного воды рукой, которая еще хоть как-то действовала, чем пытаться включить кран с водой, расположенный в шлеме.
Вскоре, однако, он понял, что, даже дотянувшись, не сможет поднести воду ко рту, этому помешает пуленепробиваемое лицевое стекло. Правая рука еле двигалась, и он решил оставить эту затею. Эта попытка утомила его так же, как утомила и сама Призма с тех самых пор, как он ступил на ее блестящую, вводящую в заблуждение поверхность.
Все казалось таким простым и честным на Самстэде. У него была бесподобная возможность для продвижения по службе внутри компании. Никому и в голову не могло прийти, чтобы он не выполнил задание. У него никогда раньше не было провалов. У кого угодно, только не у Эвана Орджелла.
Методичный, великолепный, проницательный, неукротимый. А также горящий желанием, повелевающий и самонадеянный. Все эти определения как нельзя лучше подходили к нему с самого начала его карьеры. Таким видели его те, кто восхищался им, а также и те, кто ненавидел или, попросту, завидовал. И все эти определения в той или иной степени были точны. Такое слово как «провал» просто не сочеталось с именем Эвана Орджелла.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
