И двинулся князь дальше, шелестя широкими фалдами — пышный, грозный, будто флагманский корабль под сопутным ветром.
* * *
Алёшу от князь-кесаревой шутки кинуло в озноб. Неужто прознал? В Преображёнке с теми, кто своё прошлое сокрыл, поступают без пощады.
Но, несмотря на содрогание, шёл за Ромодановским четко, гордо, помнил о чести полкового мундира, пускай и с чужого плеча.
Начальник княжьей охраны, провожая отъезжающих до кареты, шёпотом умолял Попова помилосердствовать: если посадят к столу, манжетой в соус не макать, для того вилка есть, и пальцев жирных о кафтан не вытирать — на то ныне подают салфеты. «Не учи учёного», — огрызнулся на советчика Попов и с той минуты внутренне отмяк: раз про соусы речь, значит, везут на пир, а не в какое-то страшное место.
Только зря он, выходит, успокоился. Распознал откуда-то дотошливый князь-кесарь, что никакой он не цесарец, а беглый русак. Эх, надо было язык коверкать! Но откуда прознал, откуда? Ведь кроме Митьши не ведает никто, а Митьша не болтлив…
Очень Алексей взволновался, даже не слышал, что Ромодановский сказал мажордому, прихватив за ворот у самой двери в залу.
Немец поклонился и, ступив на порог, громко стукнул булавой по полу.
— Его височестф кназ-кесар Теодор Юревитш Ромоданоффски! Со своим адюшан ляйб-гвардии прапоршик Попофф!
Вот что князь ему, оказывается, шепнул — про адюшана. Это по-старому денщик, порученец при высокой особе.
И страха как не бывало. Алёшка расправил плечи, руку положил на эфес шпаги. Адюшан самого князь-кесаря — ого!
Первая мысль при сём была вот какая: коли так, то и посвататься не бесчинно будет. Господина адюшана даже гехаймрат со двора взашей не выпихнет.
Перед тем как войти, Фёдор Юрьевич помедлил — для сановности. Чтоб гости прониклись и успели согнуться в поклоне.
— Нос не дери, — обронил он, не повернув головы. — Адюшан ты только для нынче. Как войдем, поотстань. Послушаешь, что мне в спину иностранцы говорить будут. Всё запомнишь, кто и что. После запиши — представишь.
Такая у Алёши сегодня была судьба: то возноситься к небесам, то свергаться обратно в прах. Вот зачем Ромодановский его с собой взял — из-за языков знания. Любопытно сатане старому, что у него за спиной чужеземцы болтают. Что ж, служба есть служба.
Великий человек брюхом вперёд, подбородком кверху шествовал по вмиг расчистившемуся проходу, ни на кого отнюдь не глядя, — того требовало высокое титло государева наместника. По сторонам были сплошь склонённые парики. Наши, российские, узнавались по нижине наклона — чуть не в самый пол. Иноземцы склонялись кто в плечи, кто в грудь, однако не сугубее пояса. Малочисленные дамы (почти все нерусские) присели в книксене, растопырив юбы.
Попов сразу же свернул вбок, скользя мимо гостей и держа ухо востро.
Стоило князь-кесарю пройти мимо, и спины распрямлялись, многоязыкий разговор возобновлялся.
Внутри Преображенского дворца Алексей был впервые. Слушать слушал, но успевал и по сторонам глядеть. Палаццо по новым временам был плоховатый. Не для ассамблей строился — для чинного московского по малым комнаткам сидения. Хоть ныне и убрали перегородки между несколькими покоями, сделали одну большую залу, парадности всё равно не вышло. Потолок низок, окошки слепы, пол не паркет с инкрустацией, а кедровые доски. Картин с греческими богами, правда, понавешено, гобеленов, портьер. Канделябры где только можно приколочены, подле каждого стоит слуга в лазоревом камзоле, у ног кувшин воды, в пожарное опасение.
Приглядывался Алексей и к ассамблейному собранию, на котором тоже оказался в первый раз.
Затеяна сия потеха была не для увеселения своих (ибо не русского замеса этакое-то веселье), а чтобы царевич с юных лет привыкал к иноземным людям, политесному обхождению и благопристойным забавам, какие в обычае при европейских дворах. Поэтому русских Попов здесь увидел немного, да и те были подневольные — коммерциенраты, дьяки Посольского приказа, ещё недоросли знатных родов, кому сказано быть при государе наследнике. Все они держались одной кучей, с чужими не мешались.
Иностранцы же, как быстро приметил Алёша, в основном были поделены на две половины, обменивавшиеся враждебными взглядами.
Это было понятно — Европа воевала. Если б не строжайший запрет его царского величества на дуэли, каравший виселицей всех участников вплоть до секундантов, многие бы тут взялись за шпаги.
Пруссаки и всякая нейтральная мелочь бродили где вздумается, но подданные супротивных коалиций невидимого рубежа не пересекали.
В одной части залы собралась компания числом поскудней: французы, баварцы, гишпанцы. Предводитель сей коалиции король Людовик слыл другом шведскому Карлу, России недоброжелателем и даже не держал в Москве посланника — лишь временного резидента, бытовавшего «без характера», то есть без верительной грамоты.
На противоположном краю было люднее. Там Алёша углядел голландского резидента Якова де Би с соотечественниками, англичан, цесарцев, да двух португальских купцов, что привезли через Архангельск груз ост-индских пряностей.
Но главных лиц сей приязненной к русским партии здесь не было. Англицкий посланник Витворт и австрийский резидент граф Клосски, самые почтенные из гостей, стояли на возвышении рядом с цесаревичем. Туда сразу же направился и князь-кесарь. Наследник, болезненно скривив безгубый рот, что обозначало почтительную улыбку, спустился Фёдору Юрьевичу навстречу, назвал «батюшкой» и удостоил челопреклонением — приложил свой бледный, прыщавый лоб к плечу всемогущего наместника. Ромодановский ответил грузным поклоном. Был там, среди наипервейших лиц, ещё один мужчина, в Преображенском мундире и с лентой, но его черноусое, тяжёлое книзу лицо Попову было незнакомо.
Подслушивать, о чём говорят в зале, скоро наскучило. Про князя-кесаря иноземцы толковали всякое, Преображенского офицера нимало не смущаясь, ибо известно, что московиты языков не знают. Из русских и дома-то, среди собственного семейства, вряд ли бы кто осмелился болтать такое про страшного человека. Известный доктор Брандт заметил собеседнику, судя по виду тоже лекарю, что цвет лица у герра Ромоданоффски скверен и что вседневное пьянство когда-нибудь доведёт его до паралича — поделом старому кровопийце за его грехи. Сих преступных слов Алёша решил, однако, не запоминать, потому что Брандт был дядька хороший, всеми уважаемый.
Два миланца громко заспорили, есть ли в истории злодеи ужасней московского вице-короля. Один говорил, что Чезаре Борджиа всё-таки мерзее, другой не соглашался.
