Два миланца громко заспорили, есть ли в истории злодеи ужасней московского вице-короля. Один говорил, что Чезаре Борджиа всё-таки мерзее, другой не соглашался.
Полковник-немец, с мекленбуржским выговором, рассказывал своей даме, как Ромодановский сам рубил головы осужденным «штрелци». Дама была пухленькая, хорошенькая и премило ахала, что не помешало ей задержать взгляд на бравом гвардейце. Алёша сделал ей бровью, красотка произвела глазами треугольное движение и слегка зарделась. Мекленбуржец этот обмен взорами приметил, кинул на преображенца свирепый взгляд. «Вот тебя, голубчик, непременно в отчёт впишу, — подумал Попов. „Обозвал твою княжескую милость низкоподлым палачом и ещё всяко ругался, чего не повторить“».
Туда же, в грядущую записку, угодил и француз с бородавкой на щеке, который, хотя про князь-кесаря ничего и не говорил, но пребольно задел Алексея локтем. «Назвал твой высококняжеский алтесс брюхастой свиньёй». Затем, правда, француз обернулся, попросил извинения за неучтивость и за то был помилован.
В животе у вершителя судеб бурчало и щёлкало. День прошёл без обеда и без ужина. К ассамблейному столу тоже опоздал, кушанья со стоявших вдоль стен столов были уже убраны. Зря начальник караула беспокоился за сохранность манжетов. Пачкать их было нечем. На скатерти оставались лишь вино да сласти, от которых Алёшу всегда голод разбирал ещё пуще. Он взял кусок миндального пирога, без удовольствия пожевал, запил бургундским вином, неостужённым и жидковатым.
Вдруг двери, что вели в соседний покой распахнулись, оттуда ударила музыка: скрипки, трубы, клавесин, литавры, бандура, гусли — всё разом, по-московски.
— Бал, господа! Извольте танцевать! — провозгласил мажордом по-немецки, по-французски, по-голландски и по-русски. — После танцев будет фейерверк!
Начали, как положено, с польского. Все немногочисленные дамы были моментально разобраны кавалерами, и по середине залы поплыла торжественная вереница.
Танцевать Алексей умел и любил — нет короче пути к женскому сердцу и телу, чем чрез совместность дыхания, перстовое соприкосновение да единость движений. Но полонез слишком чопорен и медлителен. За ним пойдёт менуэт, тоже не ахти какое любострастие. А вот на гавот пухлявую даму пригласить беспременно нужно. Дурак-мекленбуржец пускай её пока за кончики пальцев подержит, а мы — за сдобные плечики да за полные бока.
Ах, кабы станцевать гавот с той, что навек овладела Алёшиным сердцем! Но русских дев на балы с ассамблеями пока ещё не вывозят. Сказывали, в Санкт-Петербурге такое уже случается, а в сонной Москве — увы.
Пока музыка играла медленное, нужно было получше приладить ботфорты. У офицера, чьи сапоги, лапищи были, как у гуся. Через каждый шаг приходилось ногами притоптывать. Этак с изяществом не прогавотируешь.
Попов опасливо поглядел на своего начальника. Тот и не думал следить за своим временным адюшаном, будучи увлечён беседой с черноусым.
Тогда Алёша пригнулся, нырнул в толпу и вдоль стены, вдоль столов стал пробираться к выходу.
* * *
Оказав почтение наследнику, говорить с которым было скучно и не о чем, Фёдор Юрьевич перемолвился о важном с англицким посланником.
Наш лондонский резидент Матвеев жаловался, что нет ему никакого уважения и что малое время назад на его карету прямо в городе напали лихие люди, отобрав многое ценное, в том числе и дипломатическую почту, власти же никакого об том злодействе сыска учинять не стали. Не означает ли сие невежество поворота в англицком политике — вот что сведать бы.
Витворт в Москве сидел уже давно и по-русски понимал без толмача.
— Посланников обижать — дело последнее, стыдное. — Ромодановский взял англичанина крепкими пальцами за серебряную пуговицу, как бы от сердечности, добра желая. — Этак и мы умеем. Подумай о сём, Чарлз Иванович. А ещё поразмысли об ином. Есть в Европе государственные мужи, кто из-за шведского великого наступления нас уже в нежильцы списал. Однако все под Богом ходим. Даже и ерои развеликие вроде шведского короля. Как бы оскорбителям российским потом горько каяться не пришлось.
Смысл этого речения был вот какой. Витворт сегодня же срочной почтой отпишет своему министру, что Ромодановский замыслил Карла шведского тайнокозненно истребить. И хотя ничего такого Фёдор Юрьевич не удумывал (монарх, хоть бы и враждебный — помазанник от Бога), но англичане пускай в затылке зачешут. Без Карла шведское войско в грозности потеряет вдвое, а то и вчетверо.
Но поверил ли посланник, нет ли, по его сухому крючконосому лицу было не понять.
— Ваше височэство отривал мне пуговиц, — вежливо сказал Витворт, и только.
После англичанина подошел Ромодановский к цесарцу графу фон Клосски, румяному и миловзорному мужчине, записному таланту. Стал расспрашивать про молодого императора Иосифа, о котором рассказывали, что он будто бы новый Шарлемань — до того разумен и дальновиден. С тех пор, как новый цесарь взошёл на престол, весь ход большой войны, ранее благоприятный для французов, начал оборачиваться в противную сторону.
Граф Клосски начал хвастать военными успехами австрийской армии, но Фёдор Юрьевич ему спеси приубавил:
— Пишут, будто его цесарское величество дал большие вольности силезским протестантам, хоть они вашей католической вере лютые враги. И будто бы сделано это из страху перед шведским Карлом, который тем силезцам единоверец.
Красавец резидент стал спорить, но Ромодановский уже не слушал. Высматривал, кто тут ещё есть.
Французскому бесхарактерному резиденту д'Антрагу тоже надо будет внимание оказать — для равновесия, но это после. Пруссаки обойдутся, мы их ныне не привечаем. Голландец невелика птица. Саксонец тем более. Значит, настало время потолковать о главном.
Фёдор Юрьевич взял за локоть кронпрынц-гофф-обер-камергерра (по-старинному царевичева дядьку) Александра Кирьякова и отвёл чуть в сторону, чтоб чужим было не слышно.
Человек это был свой, надёжный. Невеликого рода, выдвинулся службой, а таких и государь, и князь-кесарь ценили больше всего. Когда у слуги ни вотчин, ни сановной родни, ни боярской спеси, одно ему заступа и опора — царская милость. Нужно лишь, чтоб умом был проворен, поступками расторопен и остер, как сабля, Наточенная сабля — она ведь что? Кто не умеет с ней обращаться, сам обрежется. Зато в руке опытного мастера хороший клинок смертелен. Ромодановский был мастер опытный и доверенных людей подбирал — сплошь булат иль дамасская сталь.
— Что это ты, Фёдор Юрьевич, Витворту с австрияком сказал? Закривились оба, лисы злоковарные, будто уксусу хлебнули, — весело сказал Александр Васильевич.
