даже рубящий удар ее не пробьет.
— Беру. Сколько?
— Двадцать восемь талеров, — улыбался Стефано.
Волков посмотрел на него осуждающе.
— Платит же епископ, — продолжал улыбаться тот.
Он был прав. Не предложи епископ помощь, наверное, кавалер не купил бы здесь ничего.
Но этот пройдоха Стефано, не был бы ламбрийцем, если бы не попытался всучить Волкову еще одну вещицу.
— Не может быть, чтобы у такого видного сеньора, не было бы прекрасной сеньориты, о которой не знала бы жена, — хитро улыбался мастер.
— О чем ты? — спросил Волков.
— А вот о чем, — сказал Стефано и достал из коробочки недлинную золотую цепочку. — Браслетка. Безделица, но именно такие часто склоняют сердце красавицы в вашу сторону.
Он протянул цепочку Волкову и тот взял украшение. Разглядел его.
Да, цепочка была красива, золото было хорошим, плетение было искусным, застежка изящной, а главное, такая вещь была редкостью в этих местах.
— В старые времена знаменитые кондотьеры дарили такие браслетки своим возлюбленным, на которых не могли жениться. Это знак вечных оков любви, что были между возлюбленными.
Волков подумал немного и решил, что эта вещица может ему полезна быть:
— Сколько?
— Шестьдесят талеров, — улыбался мошенник.
— Да ты рехнулся, кажется, — недружелюбно произнес кавалер.
— Сеньор, тут золота на два цехина. Это уже сорок талеров.
Волков прикинул вес не руке, наверное, там и было золота на два цехина. Но все равно это было очень дорого, да и не стоили два цехина сорок талеров:
— Два цехина стоят тридцать пять талеров, пусть даже тридцать шесть. Откуда твои шестьдесят?
— Платит же епископ, — не моргнув глазом отвечал Стефано Гондольфини и улыбнулся кавалеру.
Много ли человеку нужно? Да нет, сущая мелочь. Волков вышел к Максимилиану и передал ему тяжелую сумку. Он был доволен, настроение у него было хорошее. У него не было сомнений, что служить Господу и Церкви, дело хоть и опасное, но точно прибыльное. Только что он набрал бесплатно прекрасных, дорогих и нужных вещей, не заплатив за них ни крейцера.
Что ни говори, а Господь щедро платит своим слугам. А значит, те, у кого есть сила в руках, храбрость в сердце, и вера в душе, не опустят меча своего и впредь. И если во славу Матери Церкви нужно и дальше ворошить осиное гнездо кантона Брегген, он будет его ворошить. Пока осы не разъярятся совсем.
— Не потеряй, тут вещи дорогие, — сказал Волков Максимилиану, садясь на коня.
— Не волнуйтесь, кавалер, — ответил юноша, отмечая про себя, что рыцарь божий, Защитник Веры, Иероним Фолькоф, по прозвищу Инквизитор, и волею Господа господин фон Эшбахта находится во нраве добром и веселом. И совсем не хмурится, как обычно.
Глава 35
Она стала плохо спать. Часто, почти каждую ночь, ей снились дурные сны. Тревожные, глупые, непонятные. Поначалу Агнес думала, что это все оттого, что спит она каждый день в разных местах или ест часто нехорошую еду. Но все это было не так.
Просто она чувствовала, что с господином ее что-то происходит.
Что-то важное. От этого и снились ей эти сны тревожные. Во снах этих она видела его по-разному: то отцом строгим, то властным возлюбленным. И от непонимания, когда и кто он ей, просыпалась она в поту и с трепетом сердца.
А когда она не спала, то начинала думать о нем, хотя и гнала от себя мысли эти. Но до конца прогнать их не могла. И дела ее, что поначалу хорошо шли, с первых двух людей удалось ей взять семьдесят три талера, то дальше пошли заметно хуже. Либо у богатых на вид людей, оказывались кошельки почти пусты. Либо, что-то мешало ей до кошельков добраться. То слуга своего господина спасет, то трактирщик. А один раз так проворный кабацкий вор ее опередил, забрав кошелек у купчишки, которого она подпаивала. Хотела она того вора сыскать да покарать, так разве его сыщешь. Вот если бы стекло было. Она также скучала по голубоватому стеклу хрустального шара, как пьяница скучает по вину. Но стекла у нее не было, к стеклу господин ее не допускал.
Опять господин, опять он. Ни ночью, ни днем от него ее покоя не было. Господин вел себя как злой папаша, что мешает дочери праздно жить. А должен был быть возлюбленным. Да, возлюбленным, а не папашей. Хотя, иногда она думала, что может быть и смазливый Максимилиан ей был бы кстати. Но о нем девушка думала совсем не так, как о господине. Нет, господин — это господин.
Она, валялась в каком-то захолустье, в плохих покоях какого-то дрянного трактира, на влажной перине. За окном шумел дождь, осень совсем близко. Длинные лужи уже на дорогах. Небо серое.
Трактир грязный. В покоях сыро. Агнес лежала и думала о том, как это, наверное, хорошо, лечь с господином в теплую постель, под сухие перины. В которых нет клопов! Прижаться к нему, непременно голым телом и нюхать его кожу.
У него кожа так пахнет… Странно. Даже и не разберешь, манит этот запах или отталкивает. Она ненавидела Брунхильду так, что каждый день желала ей смерти. И не только потому, что та была высока и красива. А потому, что господин ходил спать к ней, к этой долговязой беззубой дуре, что читать-то толком едва умела. А к ней, умной, никогда не приходил. Вот! Опять, опять она думала о нем. Агнес аж разозлилась. Чтобы снова о нем не думать, решила чем-нибудь заняться. Взялась пересчитывать деньги. Чего их считать, новых не прибавилось, только потратила за последние два дня. Всего насчитала сто семнадцать талеров. Читать? Но те книги, что лежали тут же на кровати, читать ей совсем не хотелось.
Сколько можно? Уже наизусть их знала. Новых книг у нее не было.
Позвала Уту, чтобы та принесла ей зеркало. Служанка тут же его ей принесла. Стала девушка смотреть, нет ли прыщей у нее. Она не знала точно, сколько ей лет, шестнадцать или пятнадцать, но всем говорила, что шестнадцать. И наверное от возраста стали на лице ее появляться прыщи. Новых прыщей не было. Но один торчал на подбородке. Всего один. Все равно захотелось поплакать. Плакать, и теплого вина с медом и пряностями. Вот то, что ей сейчас хотелось.
Она стала корчить в зеркало гримасы, натягивать кожу, чтобы красного прыща стало не видно. Кожа на лице ее растянулась, и прыщ и вправду исчез. Словно не было его никогда. Кожа белая и все. Даже если и
