так, ей что, теперь все время лицо держать, чтобы эту дрянь не видеть? Она вздохнула. Да, поплакать и немного вина.
Ута, дура дебелая, разве догадается принести ей горячего вина?
Нет, слуги у нее — дрянь. Совсем не думают о своей госпоже, хоть она их кормит и поит. Снова ей захотелось плакать. Взялась опять смотреть в зеркало. Поняла, что лицо у нее некрасивое. Вот если бы губы не были так тонки, а щеки были толще, то было бы лучше.
А еще скулы слишком остры. Она стала чуть надувать щеки. И рассматривать себя то с одной стороны, то с другой. Да, так ей было бы лучше. И стала выпячивать губы. Да и губы такие лучше.
Агнес подумала, что хорошо было бы так их и оставить. И… Так их и оставила. Она сама не могла понять, как так получилось, но лицо ее стало вдруг другим. Чуть более округлым и чуть более красивым. И это ей так понравилось, что грусть и хандру ее как рукой сняло. И главное, ей совсем не приходилось крепиться или пыжиться, чтобы лицо снова не стало прежним. Просто нужно было его «держать», помнить какими лицо ей по нраву: щеки и губы, они такими и будут. Вот и все. А «держать» его не так уж и сложно.
— Ута, — закричала девушка, стараясь и дальше «держать» новое лицо, — сюда иди!
Служанка пришла и сначала никак новые губы Агнес не замечала, только когда Агнес стала с ней говорить про вино горячее, только тут Ута стала с изумлением коситься на нее.
— Что? — спросила Агнес, не отрывая глаз от служаки.
Очень хотелось ей знать, как служанка отнесется к ее изменениям.
Мужчина, может, и не заметил бы их поначалу, но женщины все изменения друг в друге подмечают сразу.
— Припухли вы чего-то? — сказал служанка. — Уж не хворы ли? Или просто со сна отлежали лицо.
— Ступай за вином, дура, — сказала Агнес разочарованно вздохнула и стала снова смотреть на себя в зеркало.
Нет, ничего не понимала эта корова бестолковая. Агнес в новом виде стала заметно красивее, а вовсе не припухла. Она стала отпускать свой новый вид, возвращаясь к себе прежней и снова принимать новый вид. Это было не очень сложно, не сложнее, чем нахмуриться. Или, например, как сжимать и разжимать кулак. Несложно, однако утомительно, если держать новый вид все время.
Но как это было ей интересно, просто словами этого не передать. А еще ей перестал нравиться лоб. Что за лоб такой дурацкий, высокий, хоть котят об него бей. Но и его, оказывается, можно было исправить. Чуть-чуть приподнять брови — и вот он уже не такой и высокий. Главное, чтобы морщины на лоб не ложились. Да, вот так хорошо. С таким лбом ей много лучше. Или еще чуточку поднять брови? Или нет? Или в первый раз было лучше? И ведь подсказать некому. Она даже не могла понять как ей лучше. Не могла сама разобраться, как ей больше идет. Жаль, что нет у нее хорошей служанки. Ну, не Уту безмозглую ей звать, в самом-то деле, чтобы та сказала с каким ей лбом лучше. Уж она насоветует.
Фу, устала, Агнес кинула на перину зеркало, а сама потянулась сладко.
Скука ушла. Девушка стала размышлять о том, можно ли ей так же будет нос менять, и подбородок тоже, и все остальное. И когда Ута принесла ей теплое вино с корицей и медом, Агнес уже ни о чем не думала, она спала.
Ута поставила стакан на стул рядом с кроватью и на цыпочках вышла. Очень она любила, когда госпожа спала, тогда у нее было время и поесть, и подремать. Но в этот раз подремать ей не пришлось, едва на кухне поесть успела, поднялась в покои, а госпожа уже зовет.
— Да, госпожа, — сказал Ута, привычно приседая в книксене.
— Вели Игнатию карету запрягать, и пусть горбатая еды соберет, — сказала Агнес, не поворачивая к ней головы. — Надоело. Домой едем.
— В Ланн? — уточнила служанка.
— А у меня, по-твоему, есть еще где дома? — без всякой злости спросила Агнес и снова взяла зеркало.
— Нет, госпожа, простите, — Ута снова сделала книксен. — Я не подумала об том.
— «Об том», — повторила Агнес с презрением. — Иди платья мои собирай, дура. Да не забудь ничего, а то получишь по щекам.
Служанка ушла, а девушка снова стала смотреть в зеркало.
Сомнений у нее не было, лоб лучше немного уменьшить. А вот что делать с носом. А с ним делать что-то нужно. Излишне он костляв.
Но с носом так сразу, как со щеками и губами, не выходило. Тут все было иначе.
Занявшись этим, она совсем про время забыла, от зеркала не отрывалась. Опомнилась она только, когда пришла служанка и сказала, что все готово.
Агнес отложила зеркало, и произнесла все еще «держа» на лице новый нос:
— Так одевай меня.
Глава 36
Как хорошо приехать домой. Во дворе стоят запылившиеся пушки, что господин приволок откуда-то. Давно стоят, кажется, и не нужны ему больше… Кучер Игнатий уже распрягал лошадей. Пошла в дом, а в нем сыро. Расплатилась со сторожем, что дом хранил, пока ее не было. Села за стол, стала смотреть, как горбатая кухарка Зельда разводит огонь в очаге. Она устала. Ута принесла перины, подушки и простыни к огню сушить. Зельда огонь развела, сразу ушла к мяснику, булочнику, молочнику и бакалейщику. Об ужине уже думает. А Агнес сама разделась, и сама подтянула кресло к огню.
Хорошо дома. Вытащила кошелек. Снова стала считать деньги.
Дорога ест деньги. Было сто семнадцать, пока ехали, четыре дня, потратили два талера. Сто пятнадцать. Еще золотой гульден, что дал господин. Если ничего не покупать, этих деньжищ, с учетом платы за дом, и на полгода ей хватит. Игнатию и горбунье на жалование, Уте и без денег при ней хорошо. Еды себе, слугам и лошадям. Но разве может молодая девушка ничего себе не покупать, когда вокруг столько всего нужного. Когда столько книг интересных, платьев красивых, туфель и шарфов, нижних рубах и головных уборов. Но пока Агнес решила экономить, ничего лишнего, тем более, что она нашла себе очень интересное занятие.
Да, она всю дорогу забавлялась тем, что на глазах изумленных своих служанок, что ехали в карете напротив нее, то и дело меняла свое лицо. Сначала только губы и рот, потом щеки и лоб, а потом
