Прежде, чем броситься вдогонку, я заглянул под подошву сначала левого, затем правого ботинка. Смятый стебелек ромашки обнаружился со второй попытки. Правда, он на глазах начал распрямляться, оставляя надежду на то, что хоть я, по обыкновению, и испортил все, до чего сумел дотянуться, но, остается еще шанс, не безвозвратно.
Я постоял немного, глядя, как ромашка ритмично кивает головкой, будто прощаясь со мной, и побежал вслед за Натой. Быстро, как мог, только чудом умудряясь и на бегу не промахиваться мимо клавиш. В ближайший час мне было крайне важно не удаляться от любимой женщины дальше, чем на тридцать метров. Если, конечно, я хочу, чтобы она и впредь оставалась таковой — любимой и любящей.
Чего я, конечно же, хотел.
На то, чтобы разговорить Наташу, ушла уйма времени и душевных сил. А затем еще больше того и другого потребовалось, чтобы выслушать ее ответ. Список моих преступлений, прегрешений и просто промахов оказался таким же длинным, как путь по нижнему кровеносному кругу, в дрейф по которому — и вновь из-за моей невнимательности — не так давно пустился Наноша.
Последним пунктом в списке значилось:
— …И, наконец, этот твой дурацкий розыгрыш с духами! Я проснулась сегодня в таком настроении! За раскрытым окном — солнце, птицы! И этот флакончик на столике!.. Чуть не расплакалась. Подумала: какая же я дура! Ведь уверена была: он все на свете забыл, кроме своей работы, а он, оказывается, помнит. Даже про наш особенный день. Даже… Ты хоть помнишь, что у нас сегодня особенный день?
— Конечно, — сказал я, разве что самую малость покривив душой.
Он действительно грозил стать особенным — день, когда я, того и гляди, совершенно бездарно утоплю в реках крови экспериментальную модель, расплатиться за которую мне удалось бы не иначе, как продав квартиру и сдав всю до последней капли собственную кровь, а заодно и внутренние органы.
«Милая! — хотелось сказать мне. — Я все понимаю! Но нельзя ли, раз уж ты терпела меня так долго, отложить этот разговор еще на вот столечко? Мне хватит, должно хватить, главное — не промахнуться в третий раз. А потом… может, и разговаривать станет не о чем?»
Однако я ничего не говорил. Слушал.
— Я была так тронута! Первые минут пять никак не решалась отвинтить крышечку, просто любовалась на пузырек. Боялась: вдруг, запах не понравится, а все равно же придется пользоваться, потому что подарок, от тебя. Потом все-таки открыла. Понюхала, а там… Какой уж там запах! Скажи честно, набрал горячей воды из-под крана?
— Не совсем, — уклончиво ответил я, добавив про себя: «Скорее, приготовил питательный раствор. Перенасыщенный пар, почти жидкость, представляющий собой идеальную среду обитания для крошечных рукотворных созданий».
Некоторое время мы молчали. Потом я почувствовал, что просто обязан что-нибудь сказать, и сказал — сначала вслух:
— Извини меня. Это была действительно дурацкая затея.
Затем — вновь про себя: «Однако нельзя не признать, что она сработала. Девичье любопытство плюс необъяснимое влечение к ярким безделушкам сыграли на руку и мне, и, даст Бог, всей науке».
И наконец — опять вслух, искренне:
— Я хотел как лучше.
— И только-то? — удивилась Наташа. — Я тут изливаю душу битых полчаса, а ты в ответ просто говоришь: «Извини» и полагаешь, что этого достаточно?
— Ну, извини за все, — предпринял я вторую попытку.
— За что, например? — спросила она, явно намереваясь проверить, достаточно ли внимательно я слушал ее душеизлияния.
— За все, — вздохнул я, чувствуя, что от покаяния не отвертеться. — За цветы к Восьмому марта и за дыру на обоях. За то, что постоянно путаю имена твоих подруг и за три зимних месяца не удосужился забрать из химчистки твою норку. За то, что иногда засыпаю, не дослушав рассказ о твоих трудовых успехах, и сам почти никогда не рассказываю о своей работе. За сегодняшние «духи», наконец, и за то, что ни разу не назвал по имени-отчеству этого… нашего… Черт! Можешь смеяться, но я опять забыл, как его зовут!
— Эдуард Игоревич, — в сотый раз терпеливо повторила Ната, и не думая смеяться.
— Бесполезно! — пожаловался я. — Это выше моих сил.
— Значит, ты готов признать свои ошибки, но менять в себе что бы то ни было не собираешься? А мои проблемы, получается, тебя волнуют слабо?
— Почему же? Очень сильно… — пожал плечом я, хотя на самом деле в эту конкретную минуту меня куда больше волновало, как бы не пропустить важную развилку в кровеносном трубопроводе. — И как раз сегодня я собирался… собирался…
— Так соберись наконец! — Наташа решительно шагнула ко мне и выхватила из рук плоскую коробочку с экранчиком и кнопками, действительно похожую на дешевую электронную игрушку. Вот только экран на жидких кристаллах — полноцветный, с поражающим воображение разрешением — был, пожалуй, чересчур хорош для игрушки, и уж совсем не игрушечными были действия, осуществляемые с помощью больших круглых кнопок.
Я заглянул Нате в глаза и, собрав в кулак всю волю, кое-как удержал в себе рвущееся наружу раздражение. Не зашипел, не скрипнул зубами даже и, слава Богу, пропустил первые пятнадцать фраз, которые так и просились на язык. Зато озвучил шестнадцатую, благо, в последнюю секунду я все-таки успел завернуть Наношу из застойного тупичка, примыкающего к воротной вене, и теперь мог не волноваться о нем где-то… две с половиной минуты.
— Хорошо, — совершенно спокойно сказал я. — Я готов исправляться. С чего начнем? Хочешь, я расскажу тебе о своей работе? Разреши-ка, я покажу… — И протянул руку.
О работе так о работе. В общем-то, я готов был рассказывать о чем угодно, лишь бы поскорей заполучить в личное пользование пульт управления Наношей.
Наивная уловка почти сработала. Слегка ошеломленная моим напором и внезапной покладистостью, Ната чуть было не послушалась, но в последний момент опомнилась и строго предупредила:
— Только из моих рук!
— Х-хорошо, — повторил я, тем самым совершив еще один внешне незаметный душевный подвиг. — Давай из твоих. Видишь эту звездочку в центре экрана?
— Вот эту?
— Да. Это Наноша.
— Кто?!
— Наноша, — повторил я, неожиданно смутившись. — Это имя.
— Почти как у меня?
— Э-э… да, — только теперь заметил я реально существующее сходство. — Это наноробот. Или сокращенно — нанобот.
— Нанобот? — удивленным эхом отозвалась Наташа. — Не сильно-то его сократили.
— Это потому, что он и так совсем крошечный. Настолько, что разглядеть его можно только в атомный микроскоп. Зато если миллиард таких нанош выстроить в колонну по одному, мы получим…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
