против того, что она сказала.
– Тут я с вами не готов согласиться.
– Вы думаете, я дурочка.
– Нет. Просто… вы очень молоды.
– Это был он. Мясник. Он жил в той квартире.
– Вы думаете, то, что вы чувствовали, – тот, кого вы там чувствовали, – и был Мясник? – уточнил он.
– Да. В нем совсем нет света. Я никогда прежде не ощущала такого несоответствия… не слышала такой разноголосицы в одном живом существе. Ведь он живое существо, так? Но то, что я чувствовала, не показалось мне человеком… хотя я уверена, что это был человек. Как назвать человека, который отринул свою человеческую сущность? И человеческую сущность всех прочих людей?
– Чудовищем.
– Да. – Она помедлила, а затем села, словно следующие слова не могла произнести лежа. Голос ее звучал виновато. – Я не была готова к встрече с чудовищем и не сумела правильно среагировать. Я вас испугала и прошу за это прощения. Но я сумею его узнать, когда снова его почувствую. И в следующий раз… я сразу выпущу ткань из рук. – Эти слова она договорила робко, словно оступилась на ровном месте или переоценила собственные возможности.
Он громко застонал и прижал ладони к вискам. Следующий раз. Не дай бог. Следующего раза он не переживет.
– Дани Флэнаган, мы никогда не вернемся в эту квартиру.
– Да, я понимаю, что мы туда не вернемся. И честно говоря, я не хочу туда возвращаться. Но ведь вы возьмете меня с собой к мистеру Нессу? Да? И позволите мне коснуться вещей, которые принадлежали жертвам? Майкл, мы поймаем его. Мы его отыскали.
– Но ведь вы его уже поймали! – чуть не виня ее, крикнул он в ответ. – Вы поймали его. Вот что вы ощутили. Вы сумели ухватить чистое зло, и оно чуть не утащило вас за собой.
– А вы вернули меня назад, – тихо сказала она, словно он был храбрым героем и все кончилось хорошо.
Он вскочил, не умея сидеть на месте, когда его обуревала такая тревога, а она так блаженно ему доверяла.
И зашагал по комнате – пять шагов в одну сторону, пять в другую. Дани мягким взглядом наблюдала за ним. Золотой отсвет ее волос разливался вокруг нее, окружая ее словно нимбом, и он принялся тереть виски, хоть и знал, что это ему не поможет. Он не мог не видеть, не мог не замечать ее свет.
Он устал. И она устала. Он должен дать ей поспать.
Ужас новой волной поднялся в его груди. Он не хотел, чтобы она заснула. Не хотел, чтобы лежала тихо и неподвижно.
– Я в жизни не испытывал такого страха, – выдавил он. – Даже когда уехал во Францию. Даже когда жена попросила меня уйти. Даже когда умерла моя Мэри. Я был слишком наивен, чтобы испытывать страх, и верил, что все кончится хорошо. Но она умерла, и я понял, что не все кончается хорошо. Что в мире вообще не все и не всегда кончается хорошо. С тех пор я стал фаталистом. Но сегодня я испугался.
– О, дорогой мой. Простите меня, – тихо проговорила она.
Он потрясенно уставился на нее. Она сказала ему «мой дорогой».
– Я знаю, это сложно понять. То, что я вижу. И чувствую. А объяснить это еще сложнее, – жалобно прибавила она. – Сегодня мы оба пережили нечто новое. Но я не думаю, что мне угрожала реальная опасность. Не со стороны Мясника. Его там не было… это не было физическое присутствие. Я просто была ошеломлена. Наверное, у меня случился шок… и я потеряла сознание. Мне очень неловко, честное слово. Я чувствую себя очень глупо. Повела себя как какая-то кисейная барышня.
– Вы меня испугали, – повторил он.
– Но ведь вы не испугались меня? – уточнила она.
– Нет, Дани. Вас я не испугался. – Не в том смысле, который она в это вкладывала. Та простота, та искренность, с которыми она описывала ему свой дар и себя самое, заставили его поверить ей тогда, в поезде, полтора десятилетия назад. И теперь он тоже ей верил.
Во многих смыслах она казалась ему самым потрясающе ясным и вольным человеческим существом, с каким он когда-либо сталкивался. Сложным, но не запутанным. Глубоким, но не мрачным. Казалось, она стоит, широко раскинув в стороны руки, и говорит: «Вот она я», а мир кивает в ответ, говорит ей: «Да, это ты» и дарует ей полную свободу – но не из страха, а из почтения.
Ему казалось, что не верить ей – то же самое, что не верить в существование солнца. Солнце просто существовало, оно светило, восходило и заходило, но не обязано было никого радовать или убеждать. Такой же была и Дани. И он подозревал, что любит ее. Так что нет, он ее не испугался. Он пришел в самый настоящий ужас.
– Позвольте мне немного подержаться за вас, – попросил он, повторяя слова, которые она произнесла накануне. – Совсем недолго. Когда вы проснетесь, меня здесь не будет.
Она сглотнула, а потом кивнула ему.
Она отодвинулась к краю кровати, а он выключил лампу и вытянулся рядом с ней. Когда он обнял ее, прижавшись грудью к ее спине, она не стала сопротивляться, и оба они погрузились в сон.
19
Все воскресенье Дани пролежала в постели. В последний раз она так долго не выходила из своей спальни, когда в двенадцать лет подхватила ветрянку и вся покрылась розовыми прыщами. Разноцветные глаза, рыжие волосы и сыпь вместе смотрелись слишком уж вызывающе, и потому ее отослали из магазина, подальше от посетителей, хотя чувствовала она себя совершенно нормально – если не считать того, что прыщики невыносимо чесались.
Но сегодня она вовсе не чувствовала себя «совершенно нормально». Пальцы болели так, что она не смогла бы надеть наперсток или вдеть нитку в иголку. Но хуже всего было изнурение, пробиравшее до самых костей, и нескончаемый гул в голове. Так что она весь день проспала, и никто не сказал ей ни слова. С утра к ней заглянул Майкл, за ним тетушки, но они скоро ушли в церковь – в конце концов, было Вербное воскресенье, – а Майкл взялся за свою обычную работу.
Всю неделю он был мрачен, а с ней вел себя настороженно и как мог старался держаться подальше. Когда он попросил подержаться за нее, повторив слова, которыми она просила его о том же, она заметила что-то в его лице. Но наутро все пропало. Стерлось. Он здорово умел отодвигать свои чувства. Он плотно связывал их
