II. Отреченіе Михаила.
1. Рѣшеніе Временнаго Комитета.
В "Исторіи революціи" Милюков говорит, что Родзянко-Львов отправились к прямому проводу в военное министерство для того, чтобы выяснить возможность "измѣненія" манифеста. Мы видѣли, что об этом не было и рѣчи со стороны предсѣдателей Врем. Комитета и Врем. Правительства. Дѣло шло об отсрочкѣ, пока политическіе архитектора не договорятся между собой... "Ночь, (вѣрнѣе предразсвѣтное время) прошла, — вспоминает Керенскій, — в рѣзких и горячих спорах, так как Милюков защищал свою позицію с настойчивостью и упорством изумительными. Его поддерживал лишь отчасти (moité à contre coeur) Шингарев. Милюков считал, что "всѣ потеряли голову"[272]. Мнѣніе Керенскаго о необходимости убѣдить Вел. Князя отречься возымѣло рѣшающее вліяніе. Некрасов успѣл уже набросать и проект отреченія. Никто не знал, насколько сам Вел. Князь был освѣдомлен о происходящем. Рѣшено было отправиться и коллективно представить на его усмотрѣніе двѣ точки зрѣнія, так как Милюков, — утверждает Керенскій, — заявил, что он немедленно покинет ряды Вр. Правительства, если ему не будет предоставлена возможность изложить мнѣніе меньшинства перед Мих. Алекс.
Около полудня по датировкѣ Милюкова — около 10 час. по воспоминаніям Керенскаго — члены правительства кн. Львов, Милюков, Керенскій, Некрасов, Терещенко, Годнев, Львов Вл. и члены Врем. Комитета Родзянко, Ефремов и Караулов (называют еще Шидловскаго и Ржевскаго), собрались на Милліонной в квартирѣ кн. Путятиной, гдѣ временно пребывал Великій Князь. Сама хозяйка в воспоминаніях опредѣляет время собранія около 11 часов.
Около полудня по датировкѣ Милюкова — около 10 час. по воспоминаніям Керенскаго — члены правительства кн. Львов, Милюков, Керенскій, Некрасов, Терещенко, Годнев, Львов Вл. и члены Врем. Комитета Родзянко, Ефремов и Караулов (называют еще Шидловскаго и Ржевскаго), собрались на Милліонной в квартирѣ вн. Путятиной, гдѣ временно пребывал Великій Князь. Сама хозяйка в воспоминаніях опредѣляет время собранія около 11 часов.
Не знаю, на основаніи каких данных Маклаков иниціативу созыва совѣщанія приписывает "новому императору". Караулов, разсказывавшій 31 марта в. кн. Андрею Влад. в Кисловодскѣ исторію отреченія Мих. Ал., говорил, что иниціатива совѣщанія принадлежала исключительно думцам: Керенскій телефонировал Вел. Кн. в 5 час. утра, Мих. Ал. разбудили, и он отвѣтил, что "ничего не знает" о том, что произошло в Псковѣ. Надо ли говорить, что теоретическія разсужденія Маклакова, который понял бы собраніе на Милліонной, если бы там рѣчь шла о недостаточности конституціонных гарантій в актѣ отреченія Царя, совершенно непримѣнимы к революціонной обстановкѣ утра 3-го марта, вытекавшей, конечно, не из правомѣрных юридических предпосылок государствовѣдов. При обрисовкѣ тогдашней революціонной обстановки надлежит устранить легенду, правда совершенно второстепеннаго значенія, но очень характерную для революціонной мемуарной литературы. Суханов вспомнил, как он 2-го марта, т. е. в критическій момент, когда рѣшался вопрос о государственной власти, на запрос совѣтскаго комиссара на Царскосельском вокзалѣ ("по порученію желѣзнодорожников"): возможно ли дать Мих. Ал. поѣзд для пріѣзда из Гатчины в Петербург, "без всяких совѣщаній", отвѣтил, "что поѣзда Исп. Ком. не разрѣшает "по случаю дороговизны угля" — "гр. Романов может придти на вокзал, взять билет и ѣхать в общем поѣздѣ" Этот, воспроизводимый Черновым и др. "революціонный" отвѣт теряет свой эффект и относительное остроуміе, так как Мих. Ал., прибыв в столицу 27-го, уже не мог выѣхать назад в Гатчину и находился все время в квартирѣ кн. Путятиной. Так засвидѣтельствовала сама Путятина; это утверждает и полк. Никитин, по словам котораго Мих. Ал. в разговорѣ с ним высказывал особенное недовольство против Родзянко, вызвавшаго Великаго Князя и оставившаго его будто бы в военном министерствѣ во время вечерняго разговора со Ставкой. Однако, для переговоров со Ставкой Мих. Ал. ѣздил не с Родзянко, а с военным министром Бѣляевым и на его автомобилѣ. Весь этот инцидент (с сухановским отвѣтом) нашел нѣкоторый отклик в тогдашнем сообщеніи "Русскаго Слова", но отнесен он ко времени послѣ отреченія. Кто у кого заимствовал — мемуарист ли у газетнаго сотрудника или этог послѣдній у будущаго мемуариста — не знаю...
По словам Путятиной, Мих Ал. увѣдомил Родзянко только в 4 часа утра 2-го, гдѣ он находится (свидѣтельство болѣе, чѣм сомнительное), и тогда же ему была прислана охрана из 40 юнкеров и 8 офицеров.
2. Возвращеніе делегатов
Гучков и Шульгин только что (около 8 час. утра) вернулись в Петербург и тут же на Варшавском вокзалѣ натолкнулись на яркую иллюстрацію к существовавшим настроеніям. Гучков смѣло пошел объявить акт отреченія в мастерскія Сѣв.-Зап. жел. дор., но рабочіе пришли в такое возбужденіе, что, "закрыв помѣщеніе мастерских, проявили недвусмысленное намѣреніе акт уничтожить, а Гучкова линчевать". Эпизод, повидимому, был не столь драматичен, как изобразил его в приведенных словах Бубликов, и никто не собирался уничтожать акт отреченія и убивать Гучкова.[273]
Образно, но нѣсколько туманно, об инцидентѣ разсказал Шульгин, бывшій одним из дѣйствовавших лиц. В кутюрьмѣ, которая царила на вокзалѣ, когда "какіе-то люди" "куда-то нас тащили", "мнѣ выпало на долю объявить о происшедшем" "войскам и народу" Рота выстроилаcь "покоем" (четвертую сторону составляла толпа) и взяла на караул . В такой торжественной обстановкѣ Шульгин прочитал отреченіе. "Я поднял глаза от бумаги и увидал, как дрогнули штыки... прямо против меня молодой солдат плакал... Тогда я стал говорить". Депутат произнес патріотическую рѣчь о Россіи, о ея спасеніи, чему подал примѣр Царь. "Ура Государю императору Михаилу второму!" "И показалось мнѣ на короткое время, что монархія спасена". В этот момент Шульгина позвали к телефону — Милюков спѣшил перехватить делегатов на вокзалѣ и предупредить, что они должны ѣхать на Милліонную 12. Милюков не одобрил поспѣшную попытку провозгласить "Михаила II". "Настроеніе сильно ухудшилось текст (манифеста) неудовлетворителен необходимо упоминаніе Учредительнаго Собранія". Шульгин направился на розыски Гучкова, но по дорогѣ передал конверт с подлинным отреченіем посланцу Бубликова и нашёл Гучкова на митингѣ рабочих в желѣзнодорожных мастерских.
Шульгин застал момент, когда толпа " забурлила" под вліяніем агитаціонных рѣчей ораторов и требовала "закрыть двери", дабы "Александра Ивановича" не выпустить, а "документы" отобрать[274]. Спас положеніе инженер, устыдившій толпу "вы хуже стараго режима". "Двери отворились Гучков говорил какія-то успокаивающія слова", а Шульгин мотивировал необходимость немедленнаго отъѣзда, так как "сейчас в Гос. Думѣ между Комитетом Думы и Совѣтом Р. Д. идет важнѣйшее совѣщаніе, на котором... все рѣшится". "Толпа разступилась — скорѣе дружественно"... Желѣзнодорожный инспектор Некрасов, сопровождавшій делегатов во время поѣздки в Псков, дал Ломоносову другое объясненіе. Гучкова приняли за "самозванца" и хотѣли арестовать. Вмѣшался Некрасов и сказал, что они привезли "акт отреченія". Пошли "какіе-то переговоры". Нас "вѣжливо продержали еще минут двадцать и выпустили"[275]. Так и остается неизвѣстным из разсказов мемуаристов — читал ли Гучков акт отреченія рабочим. Вѣроятнѣе всего читал, и возбужденіе, силу котораго каждый мемуарист передал на свой лад, вызвало упоминаніе о воцареніи Михаила. Сам Гучков в воспоминаніях не упомянул об инцидентѣ: он говорит, что от начальника станціи делегаты узнали, куда они спѣшно должны ѣхать.
3. У Великаго Князя.
"Вот Милліонная"... Вел. Князь имѣл очень взволнованный вид, — вспоминает Керенскій. Кн. Львов и Родзянко изложили взгляд большинства, Что сказал Родзянко, "пространно", по словам Милюкова, мотивировавшій необходимость отказа "новаго императора", мы можем догадаться по его воспоминаніям. Говорил ли Родзянко о незаконности манифеста, о дефективности текста "конституціи", мы не знаем. Очевидно, центром были соображенія тактическія, вытекавшія из учета настроенія революціонных элементов: "для нас было совершенно ясно, Вел. Кн. процарствовал бы всего нѣсколько часов и немедленно произошло бы огромное кровопролитіе в стѣнах столицы, которое бы положило начало общегражданской войнѣ. Для нас было ясно, что Вел. Кн. был бы немедленно убит и с ним всѣ сторонники его, ибо вѣрных войск уже тогда в своем распоряженіи не имѣл и поэтому на вооруженную силу опереться не мог. Вел. кн. Мих. Ал. поставил мнѣ ребром вопрос, могу ли я ему гарантировать жизнь, если он прімет престол, и я должен был ему отвѣтить отрицательно... Даже увезти его тайно из Петрограда не представлялось возможным: ни один автомо6иль не был бы выпущен из города, как не выпустили бы ни одного поѣзда из него"...[276].
