Дверца открылась, но огромный несущий винт продолжал вращаться. Выскочивший Карлос Родригес бросился к Трэгеру.
— Пакет у тебя? — возбужденно спросил он.
Трэгер молча протянул ему конверт, полученный от Анатолия.
Дверь, ведущая на крышу, распахнулась, и ворвались трое мужчин. Двое были вооружены, третий показал Родригесу свое удостоверение.
— Мы представляем правительство Соединенных Штатов, — крикнул он.
Родригес взглянул на документ. Тем временем двое других обступили Трэгера.
— Винсент Трэгер, вы арестованы.
Второй добавил, обращаясь к Родригесу:
— У нас есть ордер на экстрадицию.
— Куда вы его заберете? — спросила Донна.
— Сейчас? В американское посольство.
— Немедленно подавай протест, — повернулась Донна к Родригесу.
Поднявшись на ноги, Нил Адмирари приблизился к остальным, с опаской поглядывая на вращающийся винт.
— Пресса, — объявил он. — Нил Адмирари из журнала «Тайм». Я могу увидеть ордер на экстрадицию?
— Если хотите, загляните в посольство.
Родригес шагнул вперед.
— Я забираю этого человека в больницу. Он ранен, о чем вы, полагаю, и сами знаете.
Донна повела Трэгера к вертолету. Сотрудники американских спецслужб застыли в нерешительности.
— В какую больницу? — наконец спросил один из них.
— В ватиканскую.
Трэгеру удалось с помощью Донны забраться в кабину. Его рука висела безжизненной плетью, он потерял много крови.
— Нил, пошли, — окликнула Донна. — Залезай.
Посмотрев на вертолет, на несущий винт, на маленькую кабину, журналист покачал головой.
— Я лучше прогуляюсь пешком.
ЭПИЛОГ
Но не слишком ли поздно?
В последующие недели воинственное настроение захлестнуло все европейские страны, и была предпринята запоздалая попытка утихомирить иммигрантов, заполонивших Старый Свет и вознамерившихся обратить его в свою, привнесенную извне веру. Правительства пошли на уступки. Трусливые уступки. Руководители и народ, растеряв веру и моральные принципы, робели перед пришельцами с их гневными требованиями, осуждающими общество, в которое вторглись.
Однако беспорядки, поджоги, погромы и кощунственные нападки на церкви, статуи и образы настолько знакомые, что уже почти незаметные, разбудили какое-то подобие того боевого духа, который повел дона Хуана Австрийского в бой при Лепанто, который придал силы защитникам Вены отстоять свой город под натиском ислама.
Покорная готовность видеть в крестовых походах нападение христианства на ислам сменилась воспоминаниями о мусульманских вторжениях в Европу. Теперь было уже ясно, что враг обосновался внутри.
Словно осознав наконец смысл своего существования, вооруженные силы смели погромщиков с европейских улиц и площадей. Законы были пересмотрены, иммигрантов пароходами вывозили прочь из Старого Света через средиземноморские порты.
День смерти Орианы Фаллачи во многих странах объявили государственным праздником.
Быть может, в Фатиме Богородица и не предсказала это решающее противостояние, но это сделала атеистка от католиков.
Европейский союз распался.
Евро ушло в прошлое. В возрожденные государства снова вернулись разноцветные лиры, песеты, марки и франки.
Люди робко, в первую очередь женщины и дети, но затем и мужчины, потянулись обратно к вере своих отцов. Когда запретили порнографию и объявили вне закона аборты, циники заговорили о новом пуританстве.
В Иерусалиме евреи и палестинцы, брошенные могущественными заступниками, наконец сели за стол переговоров, и казавшийся бесконечным мирный процесс завершился решением, которое удовлетворило обе стороны.
Правительства ближневосточных стран в резкой форме опротестовали высылку своих единоверцев и предлагали на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций одну резолюцию за другой. Это ничего не дало. Запад устал выслушивать нотации от правительств, спонсирующих терроризм и джихад. Когда в мусульманских странах разразилась кровавая гражданская война между различными течениями ислама, их представители в ООН, обвиненные в предательстве национальных интересов, один за другим сложили с себя полномочия и попросили политического убежища в Нью-Йорке. После отказа их выслали домой, на милость соотечественников.
Но не слишком ли поздно? Окрепнет ли переломленный хребет Европы, всего западного мира настолько, чтобы довести начатое до конца?
Папа вернулся в Ватикан. Теперь он снова смотрел на площадь перед собором Святого Петра, заполненную паломниками, кающимися и миролюбивыми туристами. Когда наместник Христа на земле поднимал руку, благословение его распространялось далеко за пределы Ватикана, оно неслось в обращении urbi et orbi, городу и миру.
Законы и армии ничто без веры во всемогущего Бога и посредничества Его благословенной Матери. Воскресные молитвы его святейшества, прочитанные при огромном стечении народа, впоследствии внимательно изучали как предлагающие единственное рациональное объяснение проходившим юридическим и общественным реформам.
Перед возвращением в домик на берегу Чесапикского залива Дортмунд навестил Трэгера в ватиканской больнице.
— Тебе повезло, что ты остался жив, — сказал он, пододвигая стул к койке.
— Всем нам повезло.
— Пожалуй.
— Мне сказали, все обвинения против меня сняты, — заметил Трэгер.
— А кто их выдвинул?
— Один обезумевший прокурор, вставший на путь преступлений.
Смешок Дортмунда был равносилен громкому хохоту любого другого человека.
— Когда вернешься, Винсент, загляни ко мне в гости.
После ухода Дортмунда Трэгер поймал себя на том, что в мысли о возвращении домой для него нет ничего привлекательного. Бедняги Беа больше нет в живых, ее застрелил Анатолий — еще одна отметина на оружии безжалостного убийцы. Но новых жертв не будет. Родригес рассказал, что труп Анатолия обнаружили в подвале Североамериканского колледжа.
— И никаких улик, — добавил он.
— Отчет, который я ему передал, был при нем?
— Нет, не было.
— Вот тебе и улика, Карлос.
Когда Чековскому принесли отчет, он просто рассеянно кивнул.
— Оставьте, я посмотрю, когда будет время.
Но как только помощник закрыл за собой дверь, Чековский схватил конверт и достал из него стопку листов. Пробежав взглядом первую страницу, он пролистал документ и швырнул его на стол. Ему досталась лишь распечатка предварительного отчета, а не то, что хранилось в Ватиканском архиве. Однако это лишь усилило решимость Чековского любой ценой получить то, чего у него не было. Необходимо выяснить, упоминается ли его фамилия в окончательном варианте.
Перед уходом из посольства Чековский разорвал листы, забрал ворох клочьев к себе домой и сжег в камине. Горящая бумага приятно пахнет и почти не дает дыма.
— Поздравляю ваше высокопреосвященство с тем, что вам удалось вернуть этот священный документ, — сказал Чековский кардиналу Пьячере, встретившись с исполняющим обязанности государственного секретаря несколько дней спустя.
— Можно сказать, произошло настоящее чудо. Насколько я понимаю, ваше превосходительство, мы перед вами в долгу.
— Передо мной? — удивился посол.
— Ведь этот Анатолий работал на вас?
Отрицательный ответ лишит его признательности кардинала, но положительный вообще заведет неизвестно куда.
— Святой престол может всегда рассчитывать на содействие моей страны.
— Похоже, Россия избежала того хаоса, от которого пострадали другие страны.
— Слава богу, — сказал Чековский.
Вот уж точно, в Риме веди себя как римляне.[138]
— И Его благословенной Матери. Похоже, у Нее особый интерес к России.
— Мы всегда чтили Богородицу.
— Обращенной России суждена долгая эпоха мира и процветания.
— Обращенной в католическую веру?
Улыбнувшись, Пьячере сплел пальцы.
— Наш союз не означает конец православия — с его давними традициями и красивыми богослужениями. Вы читали Владимира Соловьева?[139]
— Пока не читал, — осторожно ответил Чековский. — Ваше высокопреосвященство, мне бы хотелось повторить свою просьбу.
— Вы имеете в виду отчеты о покушении на Иоанна Павла Второго?
— Как вам удается держать в голове столько информации! Да, я имел в виду именно их.
— Ваше превосходительство, их также похитили.
— Ваше высокопреосвященство, но кому они могли понадобиться?
— Действительно, кому? Но по сообщению одного из наших ведущих архивариусов, Реми Пувуара, документы возвращены на место. Разве не чудо?
— Так, значит, мою просьбу могут рассмотреть? — как можно спокойнее произнес Чековский.
