Невелика потеря! Не отвечал на письма, не заплатил послу, не смог представить достаточных доказательств отказа от лотарингской помолвки — он не был мне добрым братом. А теперь? Из-за этого письма герцог Норфолк и половина Тайного совета в ярости явились в Ричмонд. Конечно, письмо было вскрыто, едва брат выпустил его из рук, скопировано, переведено и прочитано еще до того, как попало ко мне. А сейчас они желают знать мое мнение — неужто ради сестры герцог Киевский подстрекает императора Священной Римской империи к войне против Англии и Генриха?
Как можно спокойнее объясняю: император Священной Римской империи не станет развязывать войну по указке моего брата. Добавляю решительно — я не просила брата затевать из-за меня войну.
Говорю медленно, обращаясь к герцогу Норфолку:
— Передайте королю — я не имею влияния на брата. Вильгельм следует своим желаниям, он не примет совета от сестры.
Герцог колеблется. Обращаюсь по-немецки к Ричарду Берду:
— Пожалуйста, напомните его светлости: имей я влияние на брата, смогла бы получить документ о расторжении лотарингской помолвки.
Он переводит, глаза герцога вспыхивают недобрым огнем.
— Она не была расторгнута.
Киваю:
— Я забыла.
— Вы не имеете влияния на брата, — признает герцог с холодной улыбкой.
Снова обращаюсь к Ричарду Берду:
— Пожалуйста, передайте его светлости, это письмо лишь подтверждает, что я глубоко почитаю короля, а брат так мало заботится обо мне, что угрожает полным разрывом с семьей.
Ричард Берд переводит, улыбка герцога немного теплеет.
— Его мысли и поступки, гнев и угрозы — все это от меня не зависит.
Хоть они и члены королевского совета, но, слава богу, не разделяют неразумных страхов короля, не видят заговоров там, где их нет, — конечно, если им это невыгодно. А чтобы избавиться от врага вроде Томаса Кромвеля или соперника вроде несчастного лорда Лиля, даже преувеличат опасения короля, убедят в их реальности. Генрих вечно в тревоге — то один тайный умысел, то другой, а совет играет на этих страхах, как музыкант на лютне. Я им не соперница, никакой угрозы не представляю — зачем же настраивать короля против меня? Хрупкий мир между мной и королем не будет нарушен из-за неосмотрительных слов брата. Интересно, приходило ли ему в голову, какой опасности я подвергаюсь из-за этого письма? Хуже того, уж не нарочно ли он написал такое письмо?
— Ваш брат может причинить нам неприятности? — напрямик спрашивает герцог Норфолк.
Отвечаю по-немецки:
— Только не ради меня. Для меня он пальцем не пошевелит. Он никогда ничего не делал мне на пользу, разве что отпустил в Англию. Как повод я, может быть, и гожусь, но причина не во мне. И очень сомнительно, чтобы император Священной Римской империи развязал войну с Англией из-за четвертой жены короля теперь, когда уже появилась пятая.
Ричард Берд переводит, оба прячут улыбку.
— Я вам верю, — говорит Норфолк.
— Вы смело можете мне верить. Я не доставлю королю неприятностей. Просто хочу мирно жить тут одна.
Герцог оглядывается вокруг, он явно способен оценить красивое здание. Сам выстроил себе прекрасный дом, к тому же разорил себе на пользу несколько аббатств.
— Вы счастливы здесь?
— Да, очень счастлива.
И я говорю правду.
ДЖЕЙН БОЛЕЙН
Хэмптон-Корт, октябрь 1540 года
Надо было мне предупредить леди Маргариту Дуглас — нечего якшаться с мужчиной, от которого ничего, кроме неприятностей, не дождешься. Только я слишком старалась научить Екатерину уму-разуму в первые дни замужества. Совсем упустила из виду, что за придворными дамами тоже нужен глаз да глаз. Не говоря уже о том, что леди Маргарита как-никак племянница самого короля. Дочь его сестры. Кто бы подумал, что недоверчивый, всех подозревающий взор короля упадет на родную племянницу. И когда — в медовый месяц! Он-тο всем твердит, что впервые в жизни по-настоящему счастлив. А сам готов бросить племянницу в темницу.
Нет, он — Генрих, этим все сказано. Я уже давно при дворе, знаю: пока он добивается женщины, ни на что вокруг не смотрит, а как добьется — совсем другое дело. Тогда обычную подозрительность уже ничем не унять. Он только поднялся с постели после приступа лихорадки, как тут же стал выискивать, кто что сделал не так в его отсутствие. Я занялась королевой и ее глупыми подружками и совершенно забыла о других придворных дамах. Впрочем, это еще вопрос, стала бы леди Маргарита меня слушать. Она вообще мало кого слушает. Все Тюдоры такие — что им на сердце ляжет, что себе в голову вобьют, так и поступают, и леди Маргарита точь-в-точь как мать, королева Маргарита Шотландская, которая влюбилась в совершенно нестоящего человека. Вот и дочка ведет себя точно так же. Всего пару лет назад тайно обвенчалась с моим родичем Томасом Говардом, и только радости у них было, что неделя-другая, пока король не прознал про свадьбу. За этакую дерзость счастливого жениха отправили прямо в Тауэр. Еще пара месяцев — и ему достался эшафот, а ей бесчестье. Конечно же, ничего удивительного. Не может же племянница самого короля выходить замуж за кого заблагорассудится, что за прихоть такая — сочетаться законным браком с одним из Говардов! Знатную семью ни в коем случае нельзя подпускать так близко к трону по их собственному желанию. Король поклялся научить эту дурочку уважать то положение при дворе, которое она по праву занимает, вот и пришлось ей смириться и с вдовством, и с разбитым сердцем.
Но похоже, сердце-то ее уже склеилось.
Я давно понимала — что-то тут не так, и скоро все остальные тоже начали кое-что примечать. А когда король слег в лихорадке, юная парочка совсем потеряла голову. И слепому было видно, что племянница короля сходит с ума от любви к Карлу, брату королевы.
Конечно, еще один Говард, на этот раз королевский любимчик, член Тайного совета. И в семействе не последний человек. Что он думал, на что надеялся? Чего хотел добиться этой помолвкой? Говарды честолюбивы, но даже ему должно было быть ясно — он метит слишком высоко. Боже правый, он что, думал заполучить за этой девчонкой Шотландию? Мечтал стать принцем-консортом? А она? Не понимает, что ли, как опасны эти игры? Что в этих Говардах такого привлекательного? Ни один Тюдор не может устоять. Можно подумать, их какая приворотная сила тянет, словно мух на варенье.
Но мне надо было ее предупредить, а то люди стали замечать, что происходит. Мы живем в доме со стеклянными стенами, словно стеклодувы из Мурано, что близ Венеции, придумали для нас специальную пытку. При этом дворе ни одна тайна не остается нераскрытой. Все всё друг про друга знают. И стоит тайному стать явным, осколки бережно хранимой тайны режут острыми ножами.
