– Не сейчас же! – с ужасом воскликнула Лиана. Она подошла к кровати и наклонилась над умирающей, приоткрытые глаза которой уже затянуло могильным холодом, хотя грудь ее все еще равномерно поднималась и опускалась.
– Я никогда не успокоилась бы, если бы ее глаза еще раз открылись в ту минуту, когда я дотронусь до ее талисмана, и она унесла бы это последнее впечатление в могилу, – сказала молодая женщина, отступая. – Когда все кончится, придите за мною, хотя бы это было в глухую полночь. Я хочу вынуть из ее руки документ; ваша правда, я должна сделать это сама, но до тех пор не должно трогать этой бедной ручки… Лен, мне жаль, что приходится сделать вам один упрек: вы должны были еще тогда же, несмотря ни на что, отдать записку по адресу.
– Баронесса!.. – воскликнула ключница. – Вы говорите это теперь, когда все так счастливо устроилось, но тогда!.. Я была совершенно одна, все были против меня. Такие сильные противники, как гофмаршал и священник, мне не под силу: тут люди и искуснее меня не нашлись бы, что делать, а молодой барон, да разве он взялся бы расследовать дело? Господи Боже мой! Ведь это не голубой башмак, который можно поставить под стекло, а потом снять его!..
Густая краска разлилась по лицу молодой женщины, и испуганная ключница замолчала.
– Ах, что я болтаю! – поправилась она. – Теперь, конечно, все идет хорошо; но тогда было не так. Вы сегодня сами слышали, баронесса, что он толкал ребенка, как собаку, со своей дороги… Я скажу вам, что бы тогда вышло: барон взял бы у меня записку, показал бы ее обоим господам, они громко засмеялись бы и сказали, что им все это лучше известно, потому что дни и ночи проводили у кровати больного. Меня же обвинили бы в обмане – это так же верно, как дважды два – четыре, и выгнали бы за ворота замка… Нет, нет, тут надо было наблюдать и выжидать… Еще если бы я знала, что в записке написано, то это другое дело, но я стояла далеко, когда покойный писал; а когда он подал мне бумагу и велел прочесть, то мне впору было только разобрать адрес… Недавно, когда она крепко заснула после сильного приема морфия, я взяла у нее книжку и хотела заглянуть в нее, но не могла ее открыть – она точно запаяна кругом: не видно ни замка, ни пружины, – я думаю, что ее придется сломать.
– Тем лучше, – сказала Лиана.
Она подошла к стеклянной двери и позвала Габриеля. Было уже поздно, слишком поздно, чтобы передать все Майнау, прежде чем он поедет во дворец, а он сказал ей, что по особенным причинам он должен непременно принять приглашение. Да ей и самой надо было еще одеться. Ее сильно возмущала мысль, что она должна наряжаться, стоять перед зеркалом в эти ужасные минуты, когда старые грехи должны быть вызваны на свет… Она торопливо ушла из индийского домика, чтобы успеть еще отыскать Майнау и хоть в коротких словах передать ему самое главное, но она не нашла его, а один из лакеев доложил ей, что барон вследствие известий, полученных из Волькерсгаузена, вышел неизвестно куда, может быть, пошел к садовнику. С грустью пошла она в свою уборную.
Глава 24
На обширном дворе Шенвертского замка стоял экипаж, запряженный серыми рысаками, а у самого подъезда – карета гофмаршала. Толстому кучеру не доставляло никакого труда управлять лошадьми. Это были прекрасные смирные животные; они стояли как ягнята, между тем как серые рысаки фыркали и нетерпеливо били копытами.
– Бестии! – ворчал гофмаршал, спускаясь в своем кресле с лестницы.
Он мог бы и сойти, но берег свои силы, зная, что во дворце ему придется немало стоять в присутствии высочайших особ.
Внизу, в сенях, в ожидании прохаживался Майнау, и в ту минуту, как лакеи спускали кресло со ступенек на мозаичный пол, из бокового коридора вышел человек. Увидя гофмаршала, он ускорил шаги и вышел в стеклянную дверь.
Гофмаршал выпрямился в своем кресле, точно не верил своим глазам.
– Это, кажется, негодяй Даммер, которого следовало бы давно прогнать? – обратился он к Майнау.
– Да, дядя.
– Так как же он смеет здесь так sans facons прогуливаться? – обратился он с выговором к лакеям.
– Он ужинал в людской, барон, – нерешительно ответил один из них.
Гофмаршал мгновенно встал на ноги.
– В моей людской, за моим столом?
– Любезный дядя, на людскую и людской стол, мне кажется, и я имею некоторое право, не так ли? – сказал спокойно Майнау. – Даммер привез мне известия из Волькерсгаузена; он может возвратиться только завтра: неужели же заставить его голодать в Шенверте?.. Он глупо сделал, что попался тебе на глаза, но тут он был с моего позволения.
– А, понимаю! Ты ведь филантроп и, верно, устроил в Волькерсгаузене исправительный дом, нечто вроде колонии преступников; очень хорошо!..
Гофмаршал опять опустился в свое кресло.
– Даммер забылся пред тобою. Само собою разумеется, что его тотчас же удалили из Шенверта. – Майнау говорил с невозмутимым спокойствием. – Но ведь и его не раз раздражали. Мы не должны забывать, что мы имеем дело с людьми, а не с собаками, которых наказывают кнутом за естественную и справедливую оппозицию… – Густая краска, покрывшая его лицо, свидетельствовала о том, что у него воскресла в памяти сцена, когда он, поддавшись своему вспыльчивому характеру, забылся до того, что поднял руку на человека. – Вместе с ним пострадал бы и его невинный старый отец. Даммер получил строгий выговор и переведен в Волькерсгаузен. Вот мы и сквитались!
– В самом деле? Ты думаешь? Замечательный мир между гофмаршалом фон Майнау и негодяем! Ну, хорошо, хорошо, пусть все идет своим чередом, но и у самой длинной нитки есть конец… Потрудись на этот раз предшествовать мне: я не желал бы, чтобы твои бешеные животные ехали за мной.
– Я жду жену, дядя.
Почти одновременно с этими словами послышался шелест шелкового платья в колоннаде, и Лиана сошла в сени.
Майнау предупредил ее, что дамы должны быть в бальных туалетах, и она надела свое затканное серебром подвенечное платье. Большие смарагды, отделенные от ее ожерелья, блестели в роскошных волнах ее золотистых волос, придерживая ветки белых фиалок.
– Ах, какой сюрприз нашему двору! – воскликнул гофмаршал. Он был взбешен: ему и в голову не приходило, что она тоже поедет. – Alez toujours, madame![9] – сказал он, быстро отодвинувшись с креслом и пропуская ее мимо себя.
Лиана, видимо, колебалась: ей не хотелось проходить мимо разволновавшегося старика.
Майнау подал ей руку и вывел из сеней.
– Моя невеста мила, как Белоснежка, но прекрасное лицо ее подернуто грустью, – шепнул он ей нежно на ухо.
– Мне многое надо передать тебе; мне кажется, что я ступаю по раскаленным углям. Если бы мы скорее были опять дома!
