Герцогиня невольно отступила; грациозно поднятая рука ее, державшая веер, бессильно опустилась и скользнула вниз по атласному платью.
– Как! Вы остаетесь? – И ироническая улыбка мелькнула на ее побледневших губах. – А, понимаю! Вы так великодушны, что не хотите покидать нашего доброго гофмаршала, – прибавила она быстро, благосклонно кивнув головой подошедшему гофмаршалу.
Несмотря на громкий разговор в зале, он с напряженным вниманием ловил каждое слово.
– Осмелюсь заявить вашему высочеству, что ваш старый, верный гофмаршал не принимал никакого участия в этих решениях, – пояснил он, торжественно приложив руку к сердцу.
– Это правда: дядя ничего не знает о моих намерениях, – подтвердил Майнау совершенно спокойно и довольно громко, казалось, он говорил с окружающими, а не с герцогинею. – Как бы ни желал я оставить его в верных, заботливых руках, но в этом случае я сам себе ближе всех. Я не могу решиться на разлуку с женою, и она по своей бесконечной доброте согласилась ехать со мною.
Это было сказано так самостоятельно, так серьезно, как будто эти уста никогда не открывались для оскорбительных насмешек, как будто он никогда безжалостно не предавал стоявшей рядом с ним стройной, молчаливой молодой женщины пересудам и злоречию беспощадных языков. Герцогиня начала вдруг поспешно обмахиваться веером, как будто в зале стало невыносимо душно.
– Опять новый каприз, барон Майнау? – спросила она, напрасно стараясь придать своему голосу тон веселой насмешки. – До сих пор вы ревниво устраняли все, что могло хоть сколько-нибудь затмить личность интересного путешественника, – вы один хотели быть сказочным принцем… И вдруг появление возле вас современной леди Стенхоуп! Недурно! Это возбудит громадное волнение и толки в свете.
– Ненадолго, ваше высочество, – сказал Майнау, спокойно улыбаясь, – потому что я еду не на Восток с моей леди Стенхоуп, но в мое уединенное имение Бланкано во Франции.
Герцогиня отвернулась и подала знак к началу концерта. Те, которые знали ее ближе, трепетали.
С этими неестественно широко открытыми глазами, мертвенно-бледным лицом, выдвинутым подбородком она не знала ни милости, ни пощады.
Глава 25
Придворный оркестр играл мастерски, примадонна пела увлекательно, и герцогиня сама подала сигнал к аплодисментам, а во время антрактов осыпала иностранную певицу знаками своего благоволения. Все шло, по-видимому, так ровно, так непринужденно; все требования этикета исполнялись так строго, что Лиана думала, что только ее одну мучит смертельная тревога, заставляющая болезненно биться ее сердце. Она не могла без страха смотреть на медузин профиль герцогини. Там, среди группы офицеров, сидели резко выделявшиеся своими блестящими парадными мундирами две черные фигуры: то были гофмаршал и придворный священник. Лиана по выражению лица гофмаршала ясно поняла, о чем именно он с таким страстным волнением шептал своему соседу, и с гневом отвела глаза в другую сторону. Священник, не стесняясь, смотрел на нее и с таким демоническим выражением лица, как будто мысленно повторял ужасные слова: «Я буду все выносить, молча и терпеливо, и вы не освободитесь от меня никогда…» Но теперь она больше не боялась его. Человек, стоявший возле ее кресла, скрестив руки и прислонясь к стене, охранял ее; он был достаточно силен и телом и духом, чтобы раздавить ехидну, которая старалась разрушить его семейное счастье… Если бы только скорее покинуть этот зал и этих нарядных людей! Но час освобождения еще не пробил.
Невероятное известие, что Майнау хочет переселиться со своей молодой женой во Францию, подобно лозунгу, переходило из уст в уста, и после концерта масса любопытных окружила его, чтобы услышать подтверждение этого факта от него самого. Затем на долю Майнау выпало счастье открыть с герцогинею бал.
– Проводите меня, пожалуйста, в соседний зал, – приказала она, прерывая вальс. – Здесь слишком светло и многолюдно! Настоящая тропическая жара.
Они переступили через порог большого зала, а прочие пары помчались далее, кружась в вихре вальса.
– Вы неподражаемо играете вашу новую роль, барон Майнау, – вполголоса сказала герцогиня, проходя мимо буфета, около которого заняты были некоторые из гостей, вскочившие со своих мест при ее уходе, но она милостиво кивнула им головой, предлагая не беспокоиться.
– Могу я узнать название пьесы, которую играет двор и в которой я, сам того не зная, принимаю участие? – возразил Майнау в том же тоне, каким заговорила с ним герцогиня.
– Мефистофель!.. – Она грациозно погрозила ему веером. – Не мы играем – мы для этого слишком угнетены и утомлены внутренней борьбой. К тому же мы не одарены гениальным талантом барона Майнау, который так мастерски умеет выводить на сцену внутреннее побуждение… Неужели же я должна сказать вам, что в зале все перешептываются о том, будто сегодня разыгрывается второе действие драмы «Месть»?
С этими словами они вошли в зимний сад. Быстро проходя по анфиладе комнат, они оба не заметили, что в соседнем с зимним садом и, по-видимому, пустом зале сидели двое мужчин: гофмаршал и его друг – придворный священник. Перед ними стояло фруктовое мороженое и шампанское, но наблюдательный глаз заметил бы, что мороженое таяло, а нетронутое шампанское перестало уже искриться.
Майнау резким движением опустил свою руку, так что рука герцогини, потеряв опору, бессильно повисла. Они стояли одни под широкими листьями пальмы. Над их головами спускались со стеклянного потолка бесчисленные ветки тропических ползучих растений; при ослепительном свете газа палевое атласное платье прекрасной, бледной герцогини отливало каким-то металлическим блеском, и она походила на сказочную Золушку, осыпанную золотым дождем.
– Совершенно удовлетворенная месть не имеет второго действия: она, подобно пчеле, умирает в ту минуту, как вонзает жало, – сказал Майнау, слегка побледнев.
Герцогиня бросила на него огненный взгляд.
– Ah, pardon! Значит, там, в зале, ошиблись, – сказала она, пожимая своими красивыми плечами. – Ну, так есть какая-нибудь другая причина! То, в чем вы хотите уверить нас в минуту мимолетной прихоти, так же невероятно, как предположение, что гранатовое дерево со своими пурпурными цветами может расти среди льдов глетчера… Пусть эта белокурая графиня Юлиана, со своею заученною глубокомысленною миной, с сомнительною дозой учености, внушает вам уважение, но ведь любить такую женщину нельзя.
– Вы говорите о такой страсти, которую и я когда-то испытывал, – возразил Майнау суровым, ледяным тоном: его возмущало, что она произносила дорогое ему имя. – Как мало было в ней силы, доказывается тем, что она могла так бесследно умереть.
