Еще хуже! В этом кошмарном деле убеждения Государя отречься и в сочувствии революции приняли участие и Великие Князья.
На мой боевой участок, далекий от агитаторов и от больших центров, с трудом проникали различные сенсационные новости, почему все текло сравнительно спокойно, и вся полнота власти оставалась по-прежнему у меня в руках.
К сожалению, начала получаться из Ставки Верховного Главнокомандующего преступная литература в виде всевозможных телеграмм провокационного характера со странными запросами, вроде мнений начальников о той или другой мере, предположенной ввести в войсках. Телеграфисты, конечно, прочитывали их первыми и немедленно сообщали их в войска и комитеты. Получалось впечатление, что Верховное Главнокомандование перестало быть таковым, а являлось лишь передаточной инстанцией из революционного центра, который всячески стремился развратить войска и разложить фронт.
В середине марта я понял ясно, что все погибло и что никакие силы не удержат войска в порядке и не вернут их в прежнее состояние, раз развал начинается сверху, а не снизу.
Начальники всех степеней перестали делать свое дело, отдавая все свое время на заигрывание с солдатами, переговоры с комитетами, на выборы делегатов на всевозможные съезды и т. п.
В Штабе VI Армии началась полная вакханалия и каждый стремился использовать время, чтобы получше устроиться и быть выбранным на лучший пост. В Болграде все прогуливались с красными бантами на груди и каждый старался перещеголять один другого размерами их. А я продолжал ходить с вензелями Государя на погонах и с золотым аксельбантом, не получая приказа об отмене свиты. Явилась ко мне как-то некая большая персона из военно-медицинского мира для изучения способов борьбы с тифом или холерой и, увидав меня в свитской форме, прямо таки остолбенела. «Как можете Вы так рисковать, — сказал этот профессор, — в Петербурге Вас разорвали бы на части». Я же спокойно ходил по улицам Измаила, ежедневно бывал в штабе, посещал части, и никто из моих подчиненных не дерзнул оскорбить меня или нарушить дисциплину. И во вверенных мне частях было спокойно, и только служба заметно ослабла.
Настал день, когда я пришел к убеждению, что дальше служить становится невозможным или, вернее, что я просто не подхожу под новые порядки, и я решил поехать к Командарму с просьбой об отчислении меня от должности. Генерал Цуриков[410] долго убеждал меня о необходимости подчиниться новым правилам, уверяя, что все скоро войдет в норму и все привыкнут к новым порядкам. В конце концов, после долгих дебатов Командарм согласился уволить меня в месячный отпуск, по окончании которого я обещал ему больше не возвращаться.
Мучительно хотелось знать, что с Государем и Его Семьей, а в далекий Измаил не доходили никакие известия, кроме вздора.
Вернувшись из штаба с отпускным билетом в кармане, я собрал отрядный комитет и сказал ему несколько правдивых слов, объявив, что при создавшейся обстановке, как честный солдат, я служить не могу и что скоро они увидят воочию, каким развалом все кончится. Поэтому я уезжаю в отпуск, из которого больше не вернусь. Из комитета я вышел на улицу, сопровождаемый криками «ура», сел в автомобиль и уехал в нем в Одессу, с мыслью следовать на нем до Севастополя, где мне хотелось переговорить с адмиралом Колчаком, бывшим моим начальником и другом детства.
В Одессе я собственными глазами увидел завоевания революции и создавшийся во всех областях хаос. Между прочим, в Одесском совете рабочих и солдатских депутатов обсуждался чей-то запрос о старорежимном порядке в г. Измаиле и в отряде обороны устьев и гирл Дуная, а также доклад какого-то депутата о моем приезде в Одессу и моих разъездах по городу в автомобиле и стрельбе с него по народу.
Теперь смешно вспоминать об этом, но тогда это пахло кровью и, если я не был арестован немедленно по такому вздорному обвинению, то только благодаря председателю совета, моему личному другу еще с детских времен.
Мой приезд совпал с посещением города двумя маститыми деятелями революции, господами Керенским[411] и Гучковым, которые говорили речи без конца, надеясь кого-то уговорить, и уверяли, что скоро все будет хорошо, а революционная армия, освобожденная от гнета тирана, покажет чудеса героизма. Какие жалкие личности и как я счастлив, что судьба не столкнула меня с ними.
В Одессе же я узнал впервые, что Государь и вся Семья находятся в Царском, как бы арестованными, и что предполагается вывоз Их за границу. Если бы это удалось сделать г-ну Керенскому, то верю, что многие честные русские простили бы ему прегрешения перед Родиной.
Насладившись вдоволь видом «бескровной революции», я выехал на автомобиле дальше через Николаев на Севастополь, но ввиду разлива Днепра переправа через него была прервана. Пришлось снова вернуться в Одессу, отпустить автомобиль в Измаил, а самому на военном транспорте идти в Севастополь.
Здесь я застал полную растерянность. Кое-как сдерживал всех адмирал Колчак, пользовавшийся огромным авторитетом.
Мое появление в штабе произвело сенсацию, и от меня сторонились, как от зачумленного. К адмиралу меня просто таки не пустили, уверяя, что он очень занят. И.д. начальника штаба на мое предложение назначить меня на какой-нибудь пост по флоту откровенно ответил, что это было бы очень желательно, но при настоящей обстановке совершенно невозможно. Не желая смущать чинов штаба своей контрреволюционной фигурой, я покинул штаб, а вечером отправился к адмиралу Колчаку на квартиру, где после обеда мирно с ним беседовал. Он прибыл только что из Петрограда, познакомившись лично со всеми членами Правительства и деятелями революции, а также с положением дел. Впечатление у него создалось кошмарное.
О Государе и Его Семье он знал мало, но сообщил, что Они находятся в полной безопасности в своем дворце в Царском. Лично мне он запретил ехать в Петроград, где шайки убийц бродили по квартирам и приканчивали разных лиц, руководясь списками, и мы совместно решили вопрос об отчислении меня в резерв чинов и временному поселению в г. Николаеве, где революция протекала очень спокойно, несмотря на наличие в городе около 40 000 рабочих. Я так и сделал. В Николаеве я застал полное спокойствие и всех начальников на своих местах. Даже матросы полуэкипажа и те вели себя вполне скромно, а судовые команды двух ремонтируемых судов просто образцово. Объяснялось это очень просто: в г. Николаев еще не прибыли специалисты агитаторы, которые были заняты фронтом, Балтийским флотом, Петроградом и Москвой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
