Я пришел в себя, когда меня тряхнуло. Думаю, я начал засыпать. Я больше не чувствовал своей левой руки и ужасно хотел пить. Я вновь попытался вспомнить старые времена, чтобы слегка отвлечься, потому что так спешил добраться, что, как только приходил в себя, сердце мое начинало колотиться, а правая рука — дрожать на руле; чтобы править машиной, я имел в наличии лишь одну руку. Я спросил себя, что делает в эту минуту Том; он, скорее всего, молился или учил чему-то малышей; от Тома я перешел к Клему и к городу Бактону, где я прожил три месяца, работая в книжной лавке, приносившей мне неплохой доход; я вспомнил Джики и тот раз, когда я взял ее в воде, и какая прозрачная была река в тот день. Джики, такая молодая, гладкая и нагая, похожая на младенца, и вдруг это навело меня на мысли о Лу и ее гривке — черной, жесткой, и о том, что я ощутил, кусая ее, — вкус чего-то нежного и соленого, и горячего, и пахнущего духами и ее бедрами, и у меня в ушах опять зазвенели ее крики; я почувствовал, как капли пота катятся у меня по лбу, и не мог отпустить проклятый руль, чтобы вытереть лоб. У меня было ощущение, что желудок мой полон газами, которые давят на диафрагму, чтобы раздавить легкие, а Лу кричала мне в уши; я нажал на предупредительный сигнал на руке; а предупредительный сигнал для дороги — эбонитовое кольцо, с черной точкой посередине для города, и я нажал на оба сигнала, чтобы заглушить крики.
Я, наверное, ехал со скоростью восемьдесят пять миль или около того; это было все, что могла машина, но тут дорога пошла под уклон, и я увидел, как стрелка от цифры «два» перешла на «три», а потом — на «четыре». Уже давно совсем рассвело. Теперь мне встречались машины, и некоторые я обгонял. Через несколько минут я отпустил оба сигнала, потому что мог встретить полицейских на мотоциклах, а у меня не было возможности оторваться от них. Когда приеду, возьму машину Джин, но, Господи владыко, когда же я приеду?..
Кажется, я заворчал, чуть ли не захрюкал сквозь зубы, как свинья, и чтобы ехать быстрее, взял поворот, не снижая скорости; страшно завизжали покрышки. «Нэш» сильно занесло, он оказался почти у левого края дороги, но потом выровнялся, а я продолжал жать и теперь смеялся, и был весел, как малыш, когда он кружился у стола, напевая «Когда святые…», и мне почти совсем не было страшно.
XXI
Эта б…ская дрожь вернулась все-таки, когда я подъехал к гостинице. Было около половины двенадцатого; Джин должна была ждать меня к завтраку, как я сказал ей. Я открыл дверцу справа и вышел с той стороны, потому что с моей рукой мне вряд ли удалось бы сделать иначе.
Гостиница — здание в местном стиле, выкрашенное в белый цвет, с опущенными жалюзи. В этих краях еще было много солнца, несмотря на то что наступил уже конец октября. Это был далеко не роскошный палаццо, как обещало объявление в газете, но, что касается уединенности, лучшего нельзя было и желать.
Я с трудом насчитал дюжину строений, из которых одно выполняло сразу и функции заправочной станции, и — бистро, немного в стороне от дороги; там, наверное, останавливались грузовики-тяжеловесы. Насколько я помнил, спальные коттеджи стояли поодаль от гостиницы, и я решил, что они, наверно, упираются в ту дорогу, которая подходит под углом к главному шоссе и которую окаймляют неухоженные деревья и облезлая трава. Я остановил «нэш» и устремился туда. Дорога вдруг резко повернула, и так же неожиданно я наткнулся на машину Джин, стоящую перед лачугой из двух комнат — довольно опрятных. Я вошел без стука.
Она сидела в кресле и, казалось, спала; выглядела она плохо, но была, как всегда, хорошо одета. Я хотел ее разбудить; и в этот именно момент телефон — потому что там имелся телефон — начал звонить. Я по-идиотски заволновался и прыгнул к нему. На месте сердца я ощутил пустоту. Я снял трубку и сразу же опустил ее на рычаг. Я знал, что позвонить мог только Декстер, Декстер или полиция. Джин потерла глаза. Она встала, и прежде всего я поцеловал ее так, что можно было задохнуться. Она совсем проснулась; я обнял ее за плечи, чтобы увести ее отсюда. В этот момент она увидела мой пустой рукав.
— Что случилось, Ли?
Она выглядела до смерти напуганной. Я рассмеялся. Смеялся я долго.
— Да ничего. Я по-идиотски упал, выходя из машины, и повредил себе локоть.
— У вас кровь!
— Царапина… Пойдем, Джин. Хватит с меня этого путешествия. Хочу остаться с вами наедине.
И тут зазвонил телефон, и это было похоже на то, как если бы через мое тело пропустили электрический ток. Я не сдержался, схватил аппарат и грохнул его о паркет.
Прикончил я его каблуками. И вдруг мне показалось, что я давлю башмаками лицо Лу. Я мгновенно вспотел и готов был удрать. Я чувствовал, что губы у меня дрожат и я кажусь сумасшедшим.
К счастью, Джин не упорствовала. Она вышла, и я сказал ей, чтобы она садилась в свою машину: поедем куда-нибудь подальше, чтобы побыть наедине, а потом вернемся завтракать. Время завтрака несколько оттягивалось, но Джин была очень вялая. По-прежнему не в своей тарелке, наверно, из-за ребенка, которого она ждала. Я нажал на акселератор. Машина тронулась, бросив нас на спинки сидений; на сей раз все почти кончено; я лишь услышал звук этого мотора, как ко мне вернулось спокойствие. Я что-то сказал Джин, чтобы извиниться за телефон. Она прижалась ко мне и положила голову мне на плечо.
Я проехал двадцать миль и стал искать место, где бы остановиться. Дорога здесь поднималась на насыпь; я подумал, что, если спуститься по склону, это мне подойдет. Я остановил машину. Джин вышла первой. Я нащупал револьвер Лу в кармане. Я не хотел прибегать к нему прямо сейчас. Даже одной рукой я мог бы прикончить Джин. Она наклонилась, чтобы поправить туфлю, и я увидел ее ляжки под короткой юбкой, плотно облегавшей бедра. Я почувствовал, что во рту у меня пересохло. Она остановилась возле куста. Там было место, откуда не видна дорога, если присесть.
Она вытянулась на земле; я взял ее тут же, но не пошел до конца. Я постарался успокоиться, несмотря на это проклятое возбуждение внизу живота; мне удалось доставить ей наслаждение прежде, чем я сам что-то почувствовал. В этот момент я заговорил с нею.
— Вам всегда так хорошо, когда вы спите с мужчинами с другим цветом кожи?
Она ничего не ответила. Она совершенно остолбенела.
— Потому что во мне одна восьмая негритянской крови.
Она открыла глаза, а я рассмеялся. Она ничего не понимала. Тогда я все ей рассказал; в общем, всю историю малыша, как он влюбился в девушку и как отец и брат девушки занялись им; я объяснил, что хотел сделать с Лу и с нею, заплатив двумя за одного. Я порылся в кармане, нашел браслет Лу, показал ей его и сказал, что сожалею о том, что не смог привезти ей глаза сестры, но они были слишком повреждены после небольшой процедуры, изобретенной мною и проделанной над ней.
