лицо в ладони. — Ализейд аль-Кахтани, ты противостоял куда как более опасным врагам, чем несколько неприличных шуток и гости, которые любят тебя.
Он поймал ее руку:
— В твоем доме? Я надеюсь, с твоего разрешения.
— Я сама настояла. Знала, что это уменьшит список приглашенных — услуга тебе, еще один должок за тобой. Добавь его к списку. — Нари подсунула его руку под ее, чтобы пресечь любые попытки бегства, потом позвала Мишмиша. — Идем. Пока мы будем идти, успеешь согреться.
Они вернулись на узкую тропинку, а река осталась позади.
— Как твой пациент сегодня утром? — спросил Али.
— Неплохо. Я так и не знаю, каким образом Юсеф умудрился отрастить крылья, но мои ученики предлагают разные теории. — Нари покачала головой, вспомнив о своих врачах, проходящих практику. — Я каждый день благодарю господа за то, что мы приняли их, а не стали ждать дольше. Они такая замечательная группа. Хани и Руфайда уже говорят о планах создать клиники в других частях города после окончания курса.
— Это было бы здорово. В любом случае ослабило бы нагрузку на лазарет. — Али посмотрел на нее с высоты своего роста. — И, надеюсь, сняло бы часть нагрузки с тебя. Я за тебя беспокоюсь, Нари. Твой дед сказал мне, что ты нередко остаешься ночевать в своем кабинете.
— И это мне говорит человек, который вырубается на заседаниях совета.
— Это другое дело. Готов поспорить, что даже самые внимательные личности не смогли бы не клевать носом на этих бесконечных заседаниях.
Говорил Али легко, но она слышала усталость в его голосе. Они были вовсе не глупы, они всегда знали, что перестроить Дэвабад — задача не из легких, на ее выполнение потребуется целая жизнь. Но случались дни, когда этот труд становился воистину выматывающим, когда обещания мира, не говоря уже о политической стабильности, казались невыполнимыми.
Нари сжала его руку.
— Дальше будет лучше, — пообещала она. — Для нас обоих. Уже стало лучше. И тебе сегодня вечером не нужно об этом беспокоиться.
Они шли и шли. Солнце опустилось низко, проникало через кроны деревьев, проливало на лес теплое сияние. Нари на ходу провела пальцами по массивному, поросшему мхом каменному выступу, и в следе, оставленном ее пальцами, возникли крохотные синие цветочки.
Подарок от отца, которого она никогда не видела. Нари все еще не могла смириться с тем, что она узнала о смерти своих родителей — о семейной жизни, которой их всех лишили. Столько обещающих начал, казалось ей, было растоптано. Их хрупкая любовь. Мечта ее отца вернуться в Дэвабад и воспитывать Нари как свою дочь. Маленький дом и жизнь, слепленные Дарийей на скорую руку, когда она вернулась в Египет. Ее родители так старались построить что-нибудь, но увидели лишь, как обрушилось то, что они создали с таким трудом. Вернее, не обрушилось, а было разбито на части.
Но им, по крайней мере, хватило мужества попробовать — мужества, которое теперь пыталась найти в себе Нари, сжимая ремешок своей сумочки.
— Так вот… — начала она. — Твоя мать, наверно, сегодня сильно волнуется. Она, вероятно, несколько месяцев составляла список и проверяла кандидаток.
Али недоуменно посмотрел на нее:
— Кандидаток?
Господи боже… при его забывчивости и ее волнении Нари и вообразить себе не могла продуктивное развитие этого разговора.
— Ты ведь теперь можешь жениться, да? — спросила она в попытке взять быка за рога. — С учетом того, что Зейнаб более склонна к путешествиям по миру с Акисой, ты теперь наилучшая надежда Хацет обзавестись внуками.
Он фыркнул:
— Ты, наверно, мою почту читаешь. Она в своих письмах от намеков перешла к прямому напоминанию мне о ее возрасте, моем возрасте и годах, в течение которых я лишаю ее внуков. Но никаких кандидаток. Я думаю, я ей ясно дал понять мои намерения.
— Какие?
— У меня нет времени на женитьбу.
«Постой, это ты о чем?» Нари резко остановилась.
— Ну-ка, поясни мне… ты считаешь, что я слишком много времени провожу на работе, а сам собираешься стать вечным холостяком, чтобы умереть в одиночестве, регулируя налоговые ставки.
— Твое пренебрежительное отношение к экономике расстраивает меня. — Но Али тоже остановился. — И нет, я не собираюсь откладывать женитьбу до глубокой старости. Просто сейчас я предпочитаю расходовать то малое свободное время, что у меня есть, обмениваясь мыслями с лягушками и изучая книги очень необычной Бану Нахиды. — Его голос смягчился. — Я бы не хотел потерять это.
Слезы обжигали ее глаза. Может быть, он не такой уж и забывчивый.
— А что, если баланс в отчетах и в самом деле не подбит? — прошептала она. — Что, если на приведение их в порядок уйдут долгие годы?
Али улыбнулся, и Нари почувствовала, что падает. Ей хотелось облачиться в сладость этой улыбки и остаться в ней навсегда.
— Я знаю толк в бухгалтерии, и у меня терпение владыки Нила. — Али приблизился к ней на шаг. — Нари, никто не назначал предельного срока для исцеления. Преодоления твоей водобоязни или… или принятия других решений. Правда. Это только самое начало нашей истории. Твоей истории. И ты можешь сделать ее такой, как тебе нравится.
Его ответ был самым обещающим из всех, на которые она могла надеяться, и все же на мгновение она заколебалась, оставалась в неуверенности. Пока что они обходили главную тему. Если бы она передала ему сумочку…
«Будь такой же смелой, как твои родители».
— Тогда у меня есть подарок для тебя.
— Подарок?
Нари кивнула и, взяв Али за руку, усадила рядом с собой на большом плоском камне рядом с тропинкой.
— Да, подарок тебе на день рождения, но я не хотела давать его тебе на глазах у всех. Ведь он может тебе и не понравиться. Или ты можешь не захотеть им пользоваться.
— Я даже представить себе не могу, что мне не понравится твой подарок, — ответил Али. — Хотя тебе не следовало тратить на это время. Я знаю, как ты занята.
— Ты отыскал половину египтян из городских, чтобы спроектировать мой кабинет, а сам в это время занимался ремонтом лазарета.
Али снова усмехнулся:
— То было другое дело. Я твой должник.
Нари ответила ему улыбкой, которая исчезла с ее лица, когда сердце поднялось к ее горлу. Обычно у нее не возникало проблем, когда требовалось отыскать нужное слово. Она могла дразнить и проклинать, командовать, могла переспорить самого голосистого пройдоху и опасного тирана. Но вот с этими протестами ее сердца бороться ей было все еще трудно.
«Но ты уже раскрыла ему свое сердце. Поэтому-то ты и здесь».
— На самом деле именно кабинет
