Читаем без скачивания Дом тишины - Орхан Памук

Уже полвосьмого, я весь день прячусь здесь. Уже шесть часов; единственное, что меня развлекает, – этот ежик, пойманный мной в полночь. Раньше здесь, внизу, недалеко от нашего дома, этих ежиков было много, по ночам они забирались в сад, мы сразу слышали их с мамой по их шуршанию, а если в темноте зажечь у него перед глазами спичку, то он растеряется и замрет на месте, дурак! Накроешь его ведром, продержишь в плену до утра… Все они уже исчезли, остался только этот: самый последний заблудившийся ежик, надоел ты мне. Я закурил сигарету, и мне захотелось поджечь, но не только ежика, а все, что здесь есть: черешневые сады, остатки оливковых деревьев – все. Хорошее было бы прощание для вас всех, но не стоит, решил я. Я повернул ногой ежика вверх мордашкой. Что хотите теперь, то и делайте. Сейчас я ухожу, с сигаретой во рту – она позволяет мне забыть о голоде.

Я решил собрать свои вещи: пачку сигарет, в которой осталось семь штук, две расчески, спички. Коробку с краской я оставил рядом с бестолковым ежиком, но тетрадь Фарука-бея взял с собой. Даже если она мне и не понадобится, все равно человек с тетрадью в руках кажется менее подозрительным, если, конечно, я под наблюдением и за мной следят. Прежде чем уйти, я решил еще раз взглянуть напоследок на мое старое любимое место, под миндальными деревьями и смоковницами. Сюда я приходил и в детстве, когда мне все надоедало и не хотелось сидеть дома. Я огляделся в последний раз и ухожу.

Пройдя по узкой тропинке, я решил взглянуть в последний раз на наш дом и Нижний квартал, видневшийся вдалеке. Ну что, папа, до свидания! Однажды настанет тот день, я вернусь сюда с победой. Кто знает, ты уже, наверное, все прочитаешь в газетах и поймешь, как ты был несправедлив со мной. Я не собираюсь довольствоваться судьбой простого парикмахера. До свидания, мама. Может, мне сначала избавить тебя от этого жадюги-лотерейщика? Я посмотрел на дорогие, похожие друг на друга стены и крыши домов всех этих грешников. Вашего дома отсюда не видно, Нильгюн. Вы, конечно, давно сообщили в полицию, и сейчас я говорю вам: до свидания.

На кладбище я останавливаться не стал, а прошел его быстро, задумчиво читая надписи на надгробиях и заметив на ходу: «Гюль и Доан и Селяхаттин Дарвыноглу, покойтесь с миром!» Почему-то после этого я почувствовал себя очень одиноким, виноватым и беспомощным, даже испугался, что заплачу, и зашагал быстрее.

Я не пошел по шоссе на Стамбул, где в понедельник утром едут на работу участники всеобщего соревнования по части обмана других, так как боялся, что меня увидит и узнает какой-нибудь умник, который о чем-то там слышал, а пошел через сады, по полям. Вороны, повадившиеся за черешней и вишней, при моем приближении шкодливо разлетались с деревьев. Ты знал, папа, что когда-то сам Ататюрк ловил ворон со своим братом? Вчера в полночь, собрав всю свою храбрость в кулак, я пошел посмотреть на наш дом, заглянуть в окна: свет горел; наверное, никто не говорил – «погаси, грех», и из-за окна было непонятно, плачет ли мой отец, обхватив голову руками, или разговаривает сам с собой. Тогда я подумал, что ему, значит, уже кто-то все сообщил, а может быть, даже полиция приходила. Когда образ отца возникал у меня перед глазами, мне становилось жаль его, даже какое-то чувство вины появлялось.

Я не пошел по Нижнему кварталу, потому что там стояли несколько бродяг-бездельников, любопытных до того, кто чем занят и кто есть кто. Я ушел с дороги в том месте, где позавчера ночью Метин застрял со своей машиной, и пошел садами вниз. Спустившись к железной дороге, я зашагал к следующей станции, мимо сельскохозяйственной школы. Если бы все сложилось, как хотел отец, и на вступительных экзаменах нас не спрашивали бы о том, что мы не проходили, то меня бы уже отдали в эту сельскохозяйственную школу, потому что это близко от дома, и через год я бы вышел оттуда дипломированным агрономом. Отец говорил, что, когда у тебя есть диплом, ты не агроном, а сотрудник, да, опытный специалист, потому что ты в галстуке. Но лично я считаю, что галстуки носят только агрономы. Эти летом тоже учатся. Скоро услышите, как зазвенит звонок, бегите скорее под подол к своей училке, пусть она покажет вам в лаборатории, что у помидоров есть косточки. Бедные прыщавые девственники! Вообще-то, чем больше я смотрю на них, тем больше радуюсь, что эта девчонка так строптиво себя повела. Если бы со мной не произошло всего этого из-за нее, то, может быть, я и согласился бы стать агрономом в галстуке или парикмахером со своей парикмахерской. Конечно же, чтобы превратиться из помощника парикмахера в мастера-парикмахера, надо десять лет смотреть не только в рот моему отцу, но и в рот парикмахеру. Не дождетесь!

Рядом с фабрикой по производству кабеля стоят толпой рабочие и ждут чего-то перед поднимающимися воротами, сделанными для проезда поезда и выкрашенными, как локомотив, в красно-белую полоску. Но входят рабочие не через эти ворота, а скромно, через маленькую дверь сбоку, пихая куда-то в будку охранника свои карточки-удостоверения, и в это время охранники осматривают рабочих, как тюремные надзиратели. Фабрика со всех сторон окружена колючей проволокой. Да, эта так называемая фабрика на самом деле современная тюрьма, и несчастные рабы проводят там свою жизнь с восьми утра и до пяти вечера, чтобы машины были довольны. Если бы мой отец нашел каких-нибудь знакомых, он сразу бы решил, что учиться мне больше не надо, запихнул бы меня к этим рабочим и, думая, что я проведу всю жизнь в этой тюрьме у станка, радовался бы, считая, что жизнь его сына удалась. Дальше вижу склад тюрьмы по имени фабрика, – наши написали на пустых бочонках, что они сделают с коммунистами.

Потом я наблюдал, как подъемный кран корабля, стоявшего у фабричной пристани, поднимал какой-то груз. Какой большой и тяжелый! Так странно дрожит в воздухе! Интересно, куда поплывет этот корабль, когда его разгрузят? Я стоял и некоторое время смотрел на корабль, но потом заметил рабочих, шагавших в мою сторону, и решил не попадаться им на глаза, чтобы они не приняли меня за безработного тунеядца. Они нашли полезные связи, и теперь у них есть работа, но пусть не считают себя выше меня. Проходя мимо них, я увидел, что мы не очень-то отличаемся друг от друга, они только немного старше, и у них чистая одежда. Если бы у меня на кроссовках не было грязи, то было бы даже непонятно, что я – безработный.

Я забыл о том, что здесь есть колонка с водой. Сначала я хорошенько напился воды, от нее у меня разболелся голодный желудок. Все равно хорошо. Затем я смыл грязь с кроссовок. Пусть исчезнет с моих ног эта проклятая красная глина, пусть исчезнет отвратительная грязь прошлого, прилипшая ко мне. В это время ко мне кто-то подошел.

– Постой-ка, я попью, земляк! – сказал он.

Я отошел. Должно быть, рабочий. По такой жаре и в пиджаке. Он снял пиджак, аккуратно сложил, положил в сторонку. И начал сморкаться, вместо того чтобы пить. Значит, если будешь проворным, то и работу найдешь, и влезть в очередь перед другим, чтобы «попить воды», у тебя будет означать высморкаться. Интересно, есть ли у него диплом об окончании средней школы? Зато в кармане его пиджака есть кошелек – вон, выглядывает. Он продолжал сморкаться, а я разозлился и вдруг вытащил из его пиджака кошелек и сразу положил к себе в задний карман брюк. Он не смотрел на меня, ничего не видел, потому что все еще сморкался. Через некоторое время, чтобы не казаться невежливым – он же соврал, что хочет пить, – я сказал:

– Все, земляк, давай уже, хватит. У меня тоже есть дела.

Он отошел. Потом, переводя дыхание, сказал: «Спасибо». Взял свой пиджак, надел, ничего не заметил. И пошел к своей фабрике, пока я преспокойно продолжал мыть кроссовки. Я даже не посмотрел ему вслед. Когда я отмыл кроссовки от глины, он уже исчез из виду. А я быстро зашагал в другую сторону, к станции. От жары пели кузнечики. Сразу пришел поезд. В нем сидели люди, торопившиеся в понедельник утром на работу, они набились как сельди в бочке; проехали мимо, глядя на меня. Этот поезд я пропустил, буду ждать следующий.

Я вошел в бетонное здание станции с тетрадью в руке, задумчиво, как все, будто у меня есть какие-то дела, и даже не посмотрел на двух полицейских. Направился прямо в тамошний буфет.

– Три горячих бутерброда с сыром! – сказал я.

Какая-то рука протянулась к витрине и залезла между кусков хлеба с сыром. Кладут бутерброды сыром к витрине, чтобы ты решил, что внутри тоже много сыра! Все вы сообразительные и уверены, что стали большими людьми, раз считаете себя умнее других. Хорошо, а что, если я не такой дурак, как вы думаете? Что, если я сообразительнее вас и порушу все ваши планы? И тут я кое-что сообразил.

– Дай еще бритву и клей, – сказал я, вытащив из своего кошелька на мраморный прилавок сто лир.