сказать, но язык не слушался. Вокруг всё кружилось, комната будто превратилась в дымку.
— Проклятье, ты горишь! — его голос дрожал от паники.
Он вскочил с кровати, схватив мою руку, и позвал кого-то в коридоре.
— Шатан! Слуги! Кто-нибудь! — раздался его рёв, от которого я вздрогнула.
Дверь распахнулась, и вбежал Шатан.
— Что случилось? — спросил он, глядя на Эдмунда.
— Она… что-то с ней не так. Она вся горит, бредит! — Эдмунд был совершенно взбешён, лицо его исказилось от паники.
Шатан тут же кинулся обратно в коридор, выкрикивая приказы:
— Немедленно за лекарем! Быстро!
Я почувствовала, как Эдмунд вновь опустился рядом со мной. Его пальцы, сильные и грубые, осторожно гладили моё лицо.
— Любимая, держись. Пожалуйста, держись, — тихо шептал он, не отпуская моей руки.
Моё дыхание стало прерывистым, грудь с трудом поднималась, а тело трясло, будто меня бросило в ледяной водопад.
Время шло мучительно медленно, боль разрывала меня изнутри…
— Где этот проклятый лекарь?! — вскрикнул Эдмунд в отчаянии.
Вскоре дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вбежал лекарь, запыхавшийся и явно только что поднятый с постели.
— Что случилось? — спросил он, торопливо разглядывая меня.
— Она…Помоги ей, им, или… — голос Эдмунда задрожал, но он не закончил.
Лекарь быстро осмотрел меня: взял руку, проверил пульс, осмотрел зрачки. Он приблизил к лицу какую-то траву, понюхал воздух, пропитанный моим потом.
— Это яд, милорд. Сильный яд, — сказал он тихо, будто боялся, что его слова разобьются громом по комнате.
Эдмунд замер.
— Яд?! Кто мог это сделать?! — его голос стал хриплым, и я почувствовала, как его руки напряглись.
— У нас мало времени. Надо очищать кровь, иначе…
Лекарь не договорил, а тут же дал указания. Шатан принёс ведро воды и несколько мешочков с травами. Лекарь толок что-то в ступке, добавляя то порошки, то коренья. Из кухни принесли кипяток, и воздух наполнился резким запахом трав и спирта.
— Это будет тяжело, но другого способа нет, — сказал лекарь, засовывая мне в рот тряпку, чтобы я случайно не прикусила язык.
Горькая смесь вливалась мне в рот, а через мгновение всё внутри будто начало гореть. Я вскрикнула, но не смогла вырваться из бреда.
Эдмунд держал меня, не давая упасть.
— Держись, Розалия. Ради меня. Ради нас, — его голос звучал так, будто он готов был сам взять мою боль.
Вода, настоянная на травах, вызывала сильнейшую рвоту. В какой-то момент мне показалось, что я умираю.
— У неё начинается очищение, — сообщил лекарь. — Это хорошо.
Эдмунд ничего не сказал, только сильнее сжал мою ладонь.
И вдруг меня пронзила новая, жуткая волна боли. Она началась внизу живота и с каждым ударом сердца становилась невыносимой. Я вскрикнула, изогнувшись, чувствуя, как что-то внутри меня словно ломается.
Ребнок…доносились обрывки фраз, но едва ли я понимала их значение…Боль была настолько мучительна, что я потеряла сознание. До меня донесся последний крик Эдмунда. — Нет! По щеке покатилась слеза.
Я открыла глаза, чувствуя, как слабый луч света пробивается сквозь шторы. Голова гудела. На краю кровати сидел Эдмунд, склонившись над моими ногами. Его лицо было опустошённым, а на руках виднелись следы от моих ногтей. Сколько времени прошло? Всё тело болело, как будто его измяли и бросили на холодный камень.
Попыталась приподняться, но силы оставили меня. Голова закружилась, и я вновь опустилась на подушки.
Он тут же поднял голову.
— Не шевелись, Розалия. Ты ещё слишком слаба.
Его лицо было напряжённым, взгляд потемнел, а под глазами виднелись глубокие тени, будто он не спал несколько ночей.
— Эдмунд… — прохрипела я, голос звучал так тихо, что мне самой пришлось напрячься, чтобы его услышать.
Он тут же наклонился ближе, взяв меня за руку. Его пальцы были прохладными, но сильными.
— Тише. Ты должна беречь силы. Ты победила. Ты справилась, — прошептал он, прижимая мою ладонь к своей щеке.
— Ты был здесь… всё это время?
— Как я мог уйти? — ответил он, а его голос задрожал.
— Что… что случилось? — я пыталась вспомнить. Голову наполняли обрывки воспоминаний: боль, жар, крики.
Эдмунд на мгновение закрыл глаза, как будто пытался собраться с мыслями. Затем, всё ещё сжимая мою руку, произнёс:
— Тебя отравили. Мы едва спасли тебя.
Отравили. Это слово эхом раздалось в моей голове. Я вспомнила, как теряла сознание, как вокруг были шум и хаос.
— Ребёнок, — прошептала я, инстинктивно коснувшись живота.
Эдмунд замер. Его пальцы, до этого крепко держащие мою руку, чуть ослабли. Он отвёл взгляд, будто не мог смотреть мне в глаза.
— Эдмунд? — я почувствовала, как сердце заколотилось в груди. — Ребёнок?
Он долго молчал. Затем тяжело вздохнул и, наконец, посмотрел на меня.
— Его не удалось спасти, — произнёс он, голос едва слышно дрогнул. — Ты могла погибнуть. Лекарь… он сказал, что сделать выбор было невозможно.
Слова обрушились на меня, как холодный водопад. Всё внутри сжалось. Я посмотрела на его лицо, в надежде, что это просто дурной сон, что он сейчас скажет, что это ошибка. Но в его глазах я увидела только боль.
Я почувствовала, как слёзы начали струиться по щекам.
— Нет… — прошептала я, голова закружилась от ужаса. — Нет, это не может быть правдой.
Эдмунд обхватил мою руку, но его прикосновение не утешало.
— Я пытался, Розалия. Я сделал всё, что мог, — его голос был хриплым, в нём слышались и гнев, и отчаяние. — Но я не смог.
— Это я виновата… — я всхлипнула, чувствуя, как сердце разрывается. — Я не смогла уберечь его.
Эдмунд резко встал. Его лицо исказилось от ярости.
— Нет! Это не твоя вина! — выкрикнул он, и голос его эхом отразился от стен. — Виноваты те, кто осмелился причинить тебе боль. Кто осмелился на такое предательство!
Его шаги гулко отдавались в комнате. Он был как хищник, запертый в клетке, готовый разорвать любого, кто встанет у него на пути.
— Я найду их, — продолжал он, и в голосе слышалась жуткая решимость. — Я заставлю их заплатить за каждую слезу, за каждую твою боль. Они заплатят. Клянусь, они заплатят за всё.
Я смотрела на него, чувствуя, как мои эмоции смешиваются в водовороте. Боль утраты, вина, страх, гнев.
— Ты не можешь вернуть его, — прошептала я, с трудом сдерживая рыдания.
Эдмунд замер. Его плечи ослабли, и он опустился на колени рядом с кроватью.
— Я знаю, — произнёс он тихо, пряча лицо в моих руках. — Знаю.
Мы сидели так, в этой тишине, полной горя и утраты. Я гладила его по голове, чувствуя, как его дыхание становится неровным.
— Эдмунд… — наконец прошептала я. — Я хочу верить, что наш ребёнок теперь в месте, где ему
