Один раз в своей жизни он уже убил человека в целях самозащиты, когда тот попытался украсть его лошадь, но надеялся, что ему больше никогда не придется сделать это снова. Однако казалось, что судьба или Бог, или кто другой, управляющий событиями его жизни, считали по-другому. Эмерсон был убит. На этот раз, наверняка.
Внезапно милые детские лица Александры, Виктории и Элизабет пронеслись у него перед глазами. Как сможет он посмотреть в глаза этим трем маленьким девочкам, зная, что он убил их отца? Но даже не признавшись им в своем поступке, как сможет жить он с таким грехом на душе?
Несколькими минутами позже, когда Люсинда выбежала из замаскированного выхода из тоннеля, то сразу увидела Прескотта. Он стоял на коленях к был так неподвижен, что она испугалась, что он ранен, а Эмерсон теперь прячется где-нибудь за камнями, поджидая того момента, когда сможет прикончить его или когда прилив унесет Прескотта в море.
Но подойдя к нему поближе, Люсинда заметила, как сгорбились его плечи, как низко была опущена голова, и ее страх начал постепенно рассеиваться. Она поняла, что ему действительно больно, но это была боль отчаяния. Оно передалось и ей. Люсинда поняла, что он расправился с Эмерсоном самым старым способом, известным человечеству с библейских времен.
Не сказав ни слова, она опустилась на колени рядом с ним, не обратив ни малейшего внимания на то, что холодная морская вода намочила тонкую ткань ее платья, и обняла Прескотта за его широкие плечи. Он повернулся и тоже обнял ее, так плотно и с такой силой прижав к себе, что у нее чуть не перехватило дыхание.
— Я не хотел, чтобы все случилось именно так, — произнес он прерывающимся от волнения голосом. — Поверь мне.
— Я верю.
— Я не хотел убивать его.
— Я знаю. Все хорошо, любовь моя.
Прескотт опустил голову ей на плечо, закрыл глаза, и при этом Люсинда еще глубже почувствовала ту вину, боль раскаяния и печаль, которые царили в его душе.
— Ты уверен, что он мертв?
— Да, уверен. Я застрелил его.
— Ты мог промахнуться и на этот раз.
Он отстранился и взглянул на ее лицо.
— Опять?
— Да, ведь ты промахнулся, когда стрелял по нему в тоннеле, и вместо него ранил Харгривса. Я хотела сказать, кузена Эдварда.
Прескотт на мгновение задумался над тем, что она сказала, но затем покачал, головой.
— Нет, я уверен, что на этот раз убил его. Правда, все произошло так быстро… Я хотел выстрелить над головой, но каким-то образом пуля задела его, и затем тело подняла волна и унесла в море. Если бы он еще был жив, я уверен, что он…
— Ш-ш-ш. Не говори больше об этом. Все кончено, и теперь лучше это забыть.
— Но я даже не видел его лица.
— Разве это так важно?
— Да. Нет, я думаю, нет. Просто я… В общем, я не знаю, что сказать девочкам. Его девочкам…
— Это твои девочки, Прескотт. Александра, Виктория и Элизабет стали твоими детьми, а не Гарика, с того момента, когда ты забрал их из той жалкой лачуги, в которой он их оставил, и привел в замок.
— Мои это девочки или его, но это ничего не меняет, ведь рано или поздно мне придется рассказать им правду.
— Конечно же, если они спросят.
— Они это обязательно сделают.
— Однако до сих пор они не обмолвились о нем ни словом, хотя я постоянно бываю с ними.
— Да, я знаю.
— И с тех пор, как они переселились жить в Рейвенс Лэйер, насколько я помню, они даже ни разу не упомянули его имени. Имя их матери — да, много раз, но не Гарика. Он никогда не был частью их жизни. По крайней мере, не так, как ты. Ты — их отец.
— Пока еще нет, — сказал он, поднявшись на ноги и протянув руку, чтобы помочь встать Люсинде, — но с Божьей помощью я им скоро стану. Эти три маленькие девочки никогда больше не узнают ни голодного дня, ни недостатка в любви и внимании.
Он невесело усмехнулся:
— Хотелось мне сказать, что они никогда больше не узнают ни одного дня, прожитого в бедности, но, когда я перестану быть графом, ничто иное их не ждет.
— А может быть и нет…
Люсинда запустила руку в мокрые складки своего платья и извлекла из кармана круглый предмет, который засиял при лунном свете.
— Что это?
— Прелестная безделушка, которую я нашла. Возьми, посмотри.
Он взял предмет из ее протянутой ладони и обнаружил, что это было кольцо. Мужское кольцо, насколько он понял, почувствовав внушительный вес, с большим прекрасным камнем. Несмотря на свет луны, он не мог определить что это был за камень, но что-то подсказало ему, что он был настоящий и, наверное, довольно старый.
— Где ты это нашла?
— В проломе в каменной стене, которую ты разрушил, падая от удара Гарика. И кроме этого там есть еще много других вещей.
— Много?
Люсинда кивнула.
— Очень много.
Прескотт почувствовал, как у него внутри все сплелось в один большой узел, но он не обратил на это внимания.
— Покажи мне.
С улыбкой на губах она повела его назад в тоннель. Спустя несколько минут при свете лампы, освещающей им дорогу, они оба пролезали через небольшой пролом в разрушенной стене.
— О Господи всевышний, неужели это спрятанные сокровища последнего барона?
Он в удивлении смотрел на три небольшие деревянные шкатулки, стоявшие на полу.
— Я думаю, что да.
— Так все-таки это была не просто старая семейная басня?
— Похоже что так, — сказала она. — У меня не было времени заглянуть в каждую из этих шкатулок, я открыла только одну, но и этого было достаточно, чтобы у меня глаза полезли на лоб от удивления.
Люсинде оставалось только догадываться, какое впечатление вид открытых шкатулок, наполненных золотыми и серебряными монетами и драгоценными камнями, произвел на Прескотта. Он, казалось, внезапно утратил способность говорить связно и бурчал какие-то странные, непонятные слова себе под нос, опустившись перед шкатулками на колени и перебирая содержимое одной из них. Когда он осмотрел сокровища этой шкатулки, он перешел ко второй, затем к третьей, набирая в пригоршни, поднимая вверх и рассыпая драгоценности перед собой, вынося на свет то, что хранило тайну своего существования веками.
— Ты знаешь, что это значит? — спросил он, потянув ее за руку и заставив опуститься рядом. — Ты имеешь хотя бы малейшее представление, что это значит?
— Э-э, мы, Трефаро, уже больше не бедны.
— Больше этого, дорогая. Гораздо больше. Мы богаты. Ужасно богаты.
— Пожалуй, это так, если все это чего-нибудь стоит.
— Чего-нибудь стоит? Да тут целое состояние! Я бы поставил на это собственную жизнь.
— Но если все эти сокровища настолько ценны, почему тогда последний барон не взял их с собой?
— Но ведь ты сама сказала, что он уезжал из Рейвенс Лэйнера в спешке, не так ли?
