полностью повторяет, только в обратном порядке, процедуру подъема. Также переходим из камеры в камеру, буксируемые четырьмя электровозами, так же открываются и закрываются ворота, только теперь стены камер не уходят в воду, а, наоборот, быстро вырастают из нее. Около выхода из последней камеры стоит громадный пассажирский пароход, окрашенный в белую краску, ожидающий нашего выхода, чтобы подняться наверх. Пассажиры толпятся на борту, разглядывая шхуну. Еще минут сорок, и по левому берегу показываются строения города Бальбоа. Он не велик и гораздо менее живописен, чем Колон. Проходим мимо города и, поравнявшись с гаванью, стопорим машину. К нам подходит лоцманский катер, и лоцман, попрощавшись, спускается в него, за ним следуют оба полисмена и швартовщики.
Даем ход и по фарватеру, обрамленному сначала длинными молами, а затем бесконечным рядом буев, выходим в воды Тихого океана. Слева, в дымке, на берегу смутно виднеются строения города Панамы, столицы Панамской республики. Справа — несколько высоких островов. Прямо впереди — бесконечная даль океана. Жадно вдыхаю чистый морской воздух, удивительно приятный после душного, спертого и влажного воздуха бухты Лимон. На море штиль. Склоняющееся к западу солнце золотит отдельные, имеющие форму башен и нагромождений скал, белоснежные облака далеко на горизонте. Пологая зыбь приподнимает нос «Коралла», и он как бы кланяется бушпритом, приветствуя морские просторы:
«Здравствуй, океан!»
Переход каналом, протяженностью в 44 мили, занял девять часов пятнадцать минут.
Мимо левого борта проходит последний выходной буй. Поднятая «Кораллом» волна качает его, и он кланяется, как бы прощаясь с нами. Несколько чаек вьются у нас за кормой. Все, исключая машинную вахту, наверху и радостно поздравляют друг друга с выходом на просторы Тихого океана. Теперь с каждой милей мы будем приближаться к берегам Родины.
Привет тебе, могучий Великий океан, многие тысячи миль предстоит нам пройти по твоим просторам. Какими погодами ты будешь провожать нас в нашем долгом плавании? Мы начинаем его около экватора, а кончим в зимнюю стужу, у берегов Камчатки или Приморья. Что бы ты ни сулил нам впереди, мы рады встрече с тобой, океан!
В ГЛУХОМ ПОРТУ МЕКСИКИ
Солнце скрылось за горизонтом штилевого моря. Далекие нагромождения облаков потемнели и застыли темно-фиолетовыми кляксами на вечернем небе. За кормой в сумерках тает берег Панамской Республики. Гладкая, пологая зыбь как бы нехотя покачивает «Коралл», и вода Тихого океана с легким шуршанием скользит вдоль бортов. Резко щелкает счетчик лага, отсчитывая первые мили тихоокеанского перехода. Ровно работает мотор. «Коралл» идет в Салина-Крус, небольшой заброшенный мексиканский порт, где должен взять горючее, пресную воду и свежее продовольствие. В 23 часа команда собралась на втором трюме слушать передачу последних известий из Москвы. В столице нашей Родины 7 часов утра следующего дня. В репродукторе слышится щелканье, треск атмосферных разрядов, но вот наконец далекий-далекий голос говорит:
«Слушайте утренний выпуск последних известий!»
— Москва! Говорит Москва! — теснятся к репродуктору матросы и мотористы, и все лица озаряются радостным теплым светом.
Спокойный голос, иногда прерываемый треском разрядов, сообщает о выполнении плана хлебозаготовок, о новой стройке. Жадно слушают люди этот голос, голос Родины, стараясь не пропустить ни одного слова. Когда передача заканчивается, все медлят расходиться и еще некоторое время толпятся у репродуктора, разговаривая вполголоса.
— Эх, скорей бы домой, — громко вздыхает Решетько, — у нас сейчас тоже уборка кончается. Хорошо в степи, жнивье покрыто стогами соломы, где-то работает мотор комбайна, а кругом простор... и землей пахнет. Хорошо пахнет!
Ему никто не отвечает, все погружены в свои мысли, и каждый вспоминает родные места; один думает о бескрайней сибирской тайге, другой — о горных отрогах Сихотэ-Алиня или плоскогорье Забайкалья, третий — о полноводных реках между заросшими лесом берегами.
А за бортом по-прежнему шипит разрезаемая вода да изредка далекая зарница на мгновение освещает черту горизонта, и тогда снова делаются видимыми нагромождения облаков, пронизанных в некоторых местах пульсирующим красноватым светом. Когда зарница гаснет, только яркие огромные звезды над головой да вспышки света маяка на острове Тобаго справа по корме прорезают темноту.
Под утро резко меняем курс на северо-запад. Теперь вдоль берегов Центральной Америки мы будем идти на север, вплоть до залива Теуантепек, в глубине которого лежит цель нашего ближайшего перехода — порт Салина-Крус. На рассвете на фоне гористого, затянутого дымкой далекого берега вырисовывается силуэт острова Коиба. Восходящее солнце светит в глаза, и на темном массиве острова с большим трудом можно различить белую башенку маяка.
Начавшийся на рассвете легкий встречный ветерок к восходу солнца усилился и теперь покрывает белоснежными барашками все видимое, синее с зеленоватым оттенком, водное пространство. Встречный ветер исключает всякую возможность эффективно использовать паруса, и мы идем только под мотором. Лавировка под парусами против ветра значительно увеличила бы время перехода и замедлила бы движение всех судов.
Свободные от вахты матросы толпятся на палубе и с досадой поглядывают на барашки, гонимые «неудобным» ветром. Зато машинная команда чувствует себя отлично. С важным видом, поднявшись из машинного отделения, стоит около борта Павел Емельянович, вытирая руки куском обтирки. Теперь ему не страшны подтрунивания Мельникова, и он сам ждет его появления, чтобы справиться, когда будут ставить паруса. Но Александр Семенович с самым невозмутимым видом стоит на корме, около рулевой рубки, и старается не встречаться глазами с Жорницким.
К обеду на переборке надстройки появляется очередной номер стенной газеты, в которой, кроме статей о задачах ближайшего перехода, исторической справки о странах Центральной Америки и приказа с благодарностью за отлично проведенный ремонт правой скулы, помещено еще несколько дружеских шаржей и карикатура на Быкова, занятого делением дневного рациона на семнадцать частей, включая Васькину долю, в то время как Васька «самоснабжается», то есть тащит из-под носа Быкова банку сгущенного молока. Правда, эта карикатура далека от действительности, так как Васька ни в каком воровстве замечен не был, ведет себя вполне прилично и, по заявлению Рогалева, обещает со временем стать «исправным моряком». Но мастерское исполнение карикатуры вызывает всеобщий восторг, и даже флегматичный Быков, долго рассматривая ее, наконец говорит:
— Рисовал сам не знает что. Васька на камбуз не ходит, да и колпак у меня совсем не такой.
Под дружный хохот он уходит на камбуз дожаривать котлеты.
Однообразно текут дни перехода. Все так же зло посвистывает встречный «неудобный» ветер, покрывая море лохматыми барашками. Все так же, то приближаясь, то удаляясь, тянется справа гористый
