не говорю на идиш.
Галки окружили Керна.
– Идиш? Идиш? Человек…
Керн покачал головой. Трепыхание прекратилось. Движение замерло. Старик спросил еще раз, наклонив голову, оцепенев:
– Нет?
Керн снова покачал головой.
– А-а…
Старый еврей поднял руки до высоты груди, концы пальцев соприкоснулись, и ладони образовали маленькую крышу над сердцем. Он стоял, слегка наклонившись вперед, словно прислушиваясь к зову откуда-то издалека. Потом он наклонился и медленно опустил руки.
Керн и Классман вышли из зала. Дойдя до переднего коридора, они услышали доносившуюся сверху громкую музыку. Это был бравурный марш с ликующим барабанным боем и резкими выкриками фанфар.
– Что это? – спросил Керн.
– Радио. Наверху полицейские казармы. Воскресный концерт.
Музыка неслась вниз по лестнице, как сверкающий ручей; она скапливалась в коридоре и разливалась водопадом через широкие входные двери. Она искрилась, захлестывая маленькую бесцветную одинокую фигуру, сгорбившуюся в темноте на нижней ступени лестницы, этот неподвижный черный комок, маленькое возвышение с неспокойными недоуменными глазами. Это был тот старик, что с таким трудом отошел от окошка. Бессильный и жалкий, он сидел в углу, втянув плечи, подняв колени, словно уже не мог встать, а над ним искрилась и ликовала музыка, пестрые, энергичные праздничные каскады, беспощадные и бесконечные, как сама жизнь.
– Пойдемте, – сказал Классман, когда они вышли. – Выпьем кофе.
Они сели за выносной столик перед маленьким бистро. Керну стало легче, когда он выпил горького черного кофе.
– Где же последняя остановка? – спросил он.
– Последняя остановка там, где умирают с голоду в одиночестве, – ответил Классман. – Тюрьмы. Станции метро по ночам. Мосты через Сену.
Керн смотрел на нескончаемый людской поток, который двигался перед столиками бистро. Проходившая мимо девушка с шляпной картонкой в руках улыбнулась ему. На ходу она еще раз обернулась и бросила ему через плечо быстрый взгляд.
– Сколько вам лет? – спросил Классман.
– Двадцать один. Скоро двадцать два.
– Так я и думал. – Классман помешал кофе. – Мой сын вам ровесник.
– Он здесь?
– Нет, – сказал Классман, – он в Германии.
Керн поднял глаза.
– Это плохо, я знаю.
– Не для него.
– Тем лучше.
– Для него было бы хуже оказаться здесь, – сказал Классман.
– Да? – Керн посмотрел на него несколько удивленно.
– Да. Я бы избил его до смерти.
– Что?
– Он донес на меня. Из-за него я должен был уехать.
– О черт! – сказал Керн.
– Я католик, верующий католик. А мальчишка уже несколько лет состоял в этой молодежной организации при партии. Это называется «старая гвардия». Вы, конечно, понимаете, что мне это не нравилось, и я время от времени говорил ему об этом. Парень становился все строптивее. Однажды он заявил мне, ну прямо как унтер-офицер какому-нибудь новобранцу, чтобы я заткнулся, а то мне будет хуже. Угрожал, понимаете ли. Я дал ему пощечину. Он в бешенстве бросился прочь и донес на меня в полицию. Слово в слово передал всю мою брань в адрес партии для занесения в протокол. К счастью, у меня там был знакомый, который предупредил меня по телефону. Мне пришлось немедленно бежать. Через час за мной пришла рота – и во главе был мой сын.
– Здесь не до шуток, – сказал Керн.
Классман кивнул.
– Ему тоже будет не до шуток, если я когда-нибудь вернусь.
– Может быть, к тому времени у него самого будет сын, который донесет на него коммунистам.
Классман посмотрел на Керна удивленно.
– Вы думаете, это так долго продлится?
– Я не знаю. Я не могу себе представить, что когда-нибудь вернусь обратно.
Штайнер прикрепил значок члена национал-социалистической партии к левому лацкану пиджака с внутренней стороны.
– Великолепно, Беер! – сказал он. – Где вы это достали?
Доктор Беер ухмыльнулся:
– От одного пациента. Автомобильная катастрофа недалеко от Муртена. Я наложил ему шину. Сначала он был осторожен и говорил, что в Германии все прекрасно; потом мы распили с ним пару бутылок коньяку, и он начал бранить всю эту лавочку на чем свет стоит и оставил мне на память свой партийный значок. К сожалению, ему пришлось вернуться в Германию.
– Благослови его Бог! – Штайнер взял со стола синюю папку для бумаг и открыл ее. Там лежали бланк со свастикой и несколько пропагандистских листовок. – Я думаю, этого довольно. На это он обязательно клюнет.
Бланк и листовки он получил от Беера, которому они были по каким-то загадочным причинам присланы из Штутгарта много лет назад. Штайнер принял решение и объявил Аммерсу войну. Беер рассказал ему, что случилось с Керном.
– Когда вы уезжаете? – спросил Беер.
– В одиннадцать. До этого я еще занесу вам значок.
– Хорошо. Буду ждать вас с бутылкой «фандана».
Штайнер отправился. Он позвонил у входной двери.
Открыла горничная.
– Я хотел бы видеть господина Аммерса, – сказал он коротко. – Моя фамилия Губер.
Горничная исчезла, потом вернулась.
– По какому делу?
«Ага, – подумал Штайнер, – это заслуга Керна». Он знал, что Керна ни о чем не спрашивали.
– Партийное поручение, – пояснил он кратко.
На этот раз появился сам Аммерс. Он с любопытством уставился на Штайнера. Тот небрежно протянул ему руку.
– Вы – Аммерс?
– Да.
Штайнер отвернул лацкан пиджака и показал свой значок.
– Губер, – заявил он. – Я по партийному делу. Мне надо вас кое о чем спросить.
Аммерс тоже встал по стойке «смирно» и поклонился.
– Пожалуйста, входите, господин… господин…
– Губер. Просто Губер. Вы знаете – уши врага повсюду. Враг не дремлет. Враги повсюду.
– Я знаю! Большая честь для меня, господин Губер.
Штайнер рассчитал верно. Аммерсу и в голову не пришло заподозрить его. Послушание и страх перед гестапо слишком глубоко засели в нем. И даже если бы он что-то заподозрил, в Швейцарии он был бессилен против Штайнера. У Штайнера был австрийский паспорт на имя Губера. Насколько он был связан с немецкой организацией, никто не мог установить точно. Даже немецкое посольство, которое было информировано далеко не обо всех тайных пропагандистских мероприятиях.
Аммерс провел Штайнера в гостиную.
– Садитесь, Аммерс, – сказал Штайнер и сел сам в кресло Аммерса.
Он полистал в папке.
– Вам известно, Аммерс, что в работе за границей мы придерживаемся одного основного принципа: абсолютная тайна.
Аммерс кивнул.
– Этого мы ожидали и от вас. Бесшумной работы. И вот нам стало известно, что из-за какого-то эмигранта вы поднимаете ненужный шум!
Аммерс подскочил на своем стуле.
– Этот негодяй! Он довел меня до болезни, сделал посмешищем, этот мерзавец…
– Посмешищем? – прервал его резко Штайнер. – Публично? Аммерс!
– Не публично, не публично! – Аммерс видел, что совершил ошибку. Он почти заговаривался от возбуждения. – Я хотел сказать, только перед самим собой!
Штайнер просверлил его взглядом.
– Аммерс, – сказал
