Читаем без скачивания Али Бабаев и сорок покойников - Михаил Ахманов

– Трость? – переспросил Али Саргонович. – Что за трость?

– Это, Али, термин социологии, а в основе его лежит притча из древнегреческих времен. Периандр, став правителем Коринфа, отправил гонца к милетскому тирану Фрасибулу, слывшему мудрецом, чтобы спросить о наилучшем способе удержания власти. Фрасибул привел гонца в поле и начал сшибать посохом самые высокие колосья. А потом велел гонцу отправляться назад и рассказать об увиденном.

– Понимаю, – кивнул Бабаев. – Я такое тоже видел. В Ираке видел, в Персии, в Египте… да, собственно, везде.

– Но те, что собирались нас убить – не высокие колосья, внезапно промолвил Гут. – Вообще не колосья. Не рожь, не овес, не пшеница… Сорняки!

Ахматский вздрогнул от неожиданности. Потом протер платком очки и спросил:

– Вас что-то мучает, молодой человек? Вы уничтожили их и теперь ищете оправданий?

– Не ищу. Если придется, я снова… – Джадид замолчал.

– Почему? Откуда такое ожесточение? – с грустью произнес Михал Сергеич.

– Родители мои погибли. Давно. Я стрелял и думал: такие вот убили отца, убили мать, – послышалось в ответ. – Ружье тяжелое… Но руки у меня не устали.

Снова воцарилась тишина. Машина выехала их парка, Гутытку включил сигналы, и они помчались к Варшавскому шоссе, мимо многоэтажных домов, бензоколонок, торговых центров и постов ГИББД. Никто не свистел им вслед, не махал повелительно жезлом, не пытался догнать и стребовать мзду; лейтенанты и сержанты козыряли и вытягивались, вытягивались и козыряли – некоторые даже обеими руками. Хоть депутат – опасная профессия, а все же есть в ней преимущества, подумал Бабаев.

Доехали до Шаболовки, и физик Михал Сергеич сказал:

– Кстати, Али… Мы с Сердюком покопались в бюджете, в северных ассигнованиях. Есть там неясные моменты. Вот, например, почтовый ящик Арзамас-22… Знаете, что это и где?

– Не знаю. Как это по-русски?… ни сном, ни духом, калантар. Арзамас – это ведь город, да? Разве их много?

– Город один, а при нем – закрытые зоны с секретными объектами, пояснил физик. – Например, Арзамас-17 – ядерный центр, у меня там знакомцы трудятся. Еще есть Арзамас-9… ну и всякое другое. А вот про двадцать второй я не слыхал!

– Я тоже. И что?

– То, что Арзамас – на широте Москвы, а все закрытые объекты финансируются обычным путем. Академия наук, Минобороны, Министерство авиации, резервный президентский фонд… Все, кроме Арзамаса-22. Этот ящик на северных средствах сидит и пожирает едва ли не половину.

Али Саргонович насупился.

– Получается, от него обида моим талды-кейнарам? И другим народам Заполярья? Расследуйте, калантар, очень прошу! Давно ли такая обираловка?

– С шестьдесят седьмого года, – сообщил Ахматский. – Очевидно, тогда и создали это заведение. Я справки навел – не в Думе, а среди коллег, физиков, химиков, математиков… Никто ничего не знает. Такое впечатление, что в землю этот объект закопали, в вечную мерзлоту, а сверху булыжником завалили.

– Булыжником… хмм… – протянул Бабаев. – Булыжник – оружие пролетариата, а наше – депутатский запрос. Вот и запросите с Сердюком. Надо, так мы комиссию организуем, поедем туда и разберемся на месте.

– Комиссия – это хорошо, – согласился физик. – Нас трое. Чем не комиссия?

– Tres faciunt collegium [70], – сказал Гутытку и затормозил у дома Ахматского.

Театр был переполнен. На премьеру собрались не просто сливки общества, а самые густые из них – можно сказать, сметана стопроцентной жирности. Кроме парламентариев из верхней и нижней палат здесь были министры культуры, финансов и чрезвычайных ситуаций, верхушка президентской администрации с самим Коноваловым, глава Центризберкома Троеглазов, генеральный прокурор с парой заместителей, сотрудники Счетной палаты, губернаторы и чиновники московской мэрии. Мелькали и другие лица, не менее важные в российском истеблишменте: Владимир Аронович Желтый, директор НРТ Капустин, банкир Семиряга с женой и любовницей, высшие менеджеры «Газприма», «Сбербанка» и РАО ЕС. На ярком фоне богатства и власти терялись журналисты, критики и всякая шелупонь из шоу-бизнеса, которым удалось проникнуть в зал; без этих, понятно, не обошлось, но рассадили их на галерке, подальше от чистой публики. Ждали президента или хотя бы премьер-министра, но, в силу занятости, они явиться не смогли; поэтому в императорской ложе расположился Кузьма Егорыч Бобрик, председатель Совета Федерации. Бабаеву тоже достались неплохие места – первая ложа бенуара.

Нина, посетившая утром элитного визажиста, была ослепительна. Разоблачаясь в гардеробе, Бабаев наткнулся на Помукалова – тот с отвисшей челюстью смотрел, как лалегун поправляет у зеркала прическу. Волосы Нины рассыпались по плечам, ее глаза сияли, и пальцы, порхавшие у виска, казались выточенными из слоновой кости.

– Ваша фемина? – спросил Мутантик, шумно сглатывая.

– Да, – гордо ответил Али Саргонович.

– Слушайте, а она настоящая?

– Нет, голограмма с обложки «Плейбоя», – буркнул Бабаев. – Что пялишься на мою женщину? Тут их вон сколько… Брысь!

Мимо, покачивая бедрами, прошла стройная дама с кошкой на плече. Кошка была в шикарных бело-рыжих мехах.

У Мутантика закапала слюна.

– Верно, бабцов тут хватает, – заметил он и удалился длинными прыжками охотника на львиц.

Бабаев и Нина проследовали в зал. Оркестр сыграл увертюру, взлетел занавес и действо началось. Сердце Бабаева дрогнуло: сцена изображала пустыню, такой знакомый для него пейзаж, и над барханами пылал огромный шар белого солнца. В центре торчала голова Саида, закопанного в песок, а вокруг него метался, подпрыгивал и размахивал саблей торжествующий Джавдет. Эта роль досталась зарубежной звезде Антонио Бандеросу, и, завидев его, публика сошла с ума: в зале и на ярусах люди поднимались с мест, аплодировали стоя, на сцену полетели цветы.

Явился красноармеец Сухов, прогнал Джавдета, откопал Саида и сплясал с ним танец нерушимой дружбы. Дальше все пошло по сценарию: выпорхнули жены Абдуллы в легких гаремных нарядах, завели хоровод, изящно поднимая ножки; Сухов и Саид сразились с басмачами, уложив их из пулемета, подаренного Верещагиным; Петруха признался Гюльчетай в любви и Абдулла зарезал обоих. Это было так трогательно, что Нина всплакнула, и ресницы пришлось накрашивать заново.

Юная прима Чеховская, танцевавшая Гюльчетай, была бесподобна, но Сухов и Саид тоже не раз срывали овации. Джеки Чан в роли Абдуллы бился с ними руками и ногами, копьем и клинком, секирой и китайской штуковиной под названием ганьцзыбянь [71]. Пиротехнические эффекты вызвали у публики восторг – особенно сцена, где Верещагин взрывает корабль с награбленным имуществом. Моника Белуччи (Фатима) и Шерон Стоун (Зарина) тоже в грязь лицом не ударили, хотя, конечно, до Чеховской им было далеко.