— Вероятно.
Лэньер разлил остатки бренди, и они чокнулись.
— Вы странный человек, Гарри Лэньер, — серьезно сказал Мирский.
— Да?
— Да. Вы обращены внутрь себя. Вы видите других, но не позволяете им видеть вас.
Лэньер не прореагировал.
— Вот видите? — усмехнулся Мирский. — Вы именно такой. — Взгляд русского внезапно вновь сосредоточился на Лэньере. — Почему вы сразу не рассказали об этом всему миру?
— После того как вы пробудете здесь и в третьей камере подольше, спросите себя, что бы сделали вы.
На этот раз никак не прореагировал Мирский.
— Наши народы разделяет стена горьких обид, — сказал он, с глухим стуком роняя книгу на стол. — Ее нелегко будет преодолеть. Между тем я не понимаю, что здесь происходит. Я не понимаю ни своего положения, ни вашего. Мое невежество опасно, мистер Лэньер, так что я приду сюда или в другую библиотеку, когда позволит время, и займусь самообразованием. И я буду учить английский — по вашему методу, если это возможно. Но чтобы избежать неразберихи, не стоит разрешать всем моим людям приходить сюда. Не будет ли разумным и с вашей стороны прибегнуть к подобным ограничениям?
Лэньер покачал головой, думая о том, замечает ли Мирский собственные противоречия.
— Мы пришли сюда для того, чтобы отказаться от былого образа жизни, а не продолжать его. Пока это зависит от меня, библиотеки открыты для всех.
Мирский долго смотрел на него, потом встал.
— Возможно, — сказал он. — Вам намного легче говорить, чем мне. Мои люди не привыкли к столь полной информации. Некоторых моих офицеров будет пугать сама мысль о том, что подобное возможно. Некоторые просто не поверят… Они решат, что это очередная уловка американцев. Так думать очень удобно.
— Но вы знаете, что это не так.
Мирский протянул руку и коснулся книги.
— Если правда опасна, — сказал он, — тогда, возможно, она недостаточно правдива.
Участок второй камеры, где высадился батальон Мирского, принимал в свою землю тела погибших. Сто шесть американских, британских и немецких солдат, погибших в бою, лежали в мешках из фольги вдоль длинной траншеи, вырытой экскаватором археологической группы. Триста шестьдесят два русских лежали еще в четырех траншеях. Девяносто восемь советских и двенадцать западных солдат пропали без вести и были сочтены погибшими — их тела могли быть уничтожены во время боя или унесены за пределы скважины, превратившись в замороженные мумии на орбите вокруг Камня. Был установлен специальный знак в честь погибших на ОТМ-45 и на транспортниках.
Две тысячи триста человек собрались вокруг траншей. Мирский и Герхардт произнесли речи по-русски и по-английски, стараясь говорить коротко и по существу. Они хоронили не просто своих товарищей; поскольку не было еще памятника в честь погибших на Земле, они хоронили родных друзей, далекие культуры, истории, мечты.
Они хоронили свое прошлое или, по крайней мере, ту часть его, с которой были в состоянии расстаться. Русские стояли вместе, шеренгами. Внутри их группы члены научной команды оставались изолированными, отделенными от всех.
Русские стояли молча, пока капеллан Кук и Ицхак Якоб, взявший на себя функции раввина, читали поминальную молитву и каддиш. Советский узбек-мусульманин шагнул вперед, предлагая свою молитву.
Мирский бросил первую лопату земли в советские могилы, Герхардт — в могилу солдат НАТО. Затем, без всякого плана или предупреждения, Герхардт бросил горсть в первую советскую траншею. Мирский, не колеблясь, сделал то же самое.
Белозерский смотрел на это с постоянно присутствовавшей на его лице недовольной гримасой. Велигорский стоял спокойно, с достоинством. Языков, казалось, летал в мыслях где-то далеко, и глаза его были влажными.
Вперед вышли Хоффман и Фарли и возложили венки к каждой могиле.
Когда толпа ушла, археологическая команда немедленно начала засыпать траншеи. Русские разделились, возвращаясь в первую и четвертую камеры. Фарли, Кэрролсон и Хоффман присоединились к Лэньеру и Хайнеману у нулевого моста. Они смотрели, как люди идут через мост, направляясь к станциям поездов. Кэрролсон подошла ближе к Лэньеру и коснулась его руки.
— Гарри, нам нужно кое о чем поговорить.
— Я слушаю.
— Не здесь. В комплексе.
Кэрролсон посмотрела на Хоффман. Они сели в машины и пересекли первую камеру. Кэрролсон, Фарли, Хайнеман и Хоффман вместе с Лэньером вошли в пустое административное здание, где собрались на втором этаже вокруг стола Энн Блейкли.
— Похоже, плохие новости, — пробормотал Лэньер. Глаза его расширились от внезапной догадки. — О Господи, — прошептал он. — Где…
Ленора Кэрролсон перебила его.
— До сих пор вы были слишком заняты. Мы не знаем точно, что произошло, но Патриции нигде нет. Имеются сообщения, но одно из них — от русских, и ему нельзя верить. Римская услышал, когда беседовал с русской научной группой. Другое — от Ларри. Мы думали, что найдем ее, что, может быть, она просто где-то прячется, но…
Хайнеман кивнул.
— То, что я видел, похоже, лишь добавляет таинственности.
— Патриция покинула четвертую камеру в прошлую среду, — сказала Фарли. — Никто не видел, как она ушла, но Ленора убеждена, что она уехала на поезде в третью камеру.
— Она сказала, что поедет в библиотеку. Мы все тогда были немного не в себе, а Патриция воспринимала это особенно тяжело, — сказала Кэрролсон.
— Русская команда говорит, что их солдат видел летательный аппарат, приземлившийся возле одной из станций подземки в северном районе Пушинки — станции нулевой линии, — сообщила Фарли. — В него сели два человека и нечто, что русский назвал дьяволом. Один из… людей был мужчиной, второй — женщиной, и, судя по описанию, это могла быть Патриция. Аппарат улетел. Белый, в форме пики, но с тупым носом. Абсолютно бесшумен.
Хайнеман шагнул вперед.
— Когда я был в коридоре, то видел буджума. В форме наконечника стрелы, но с тупым носом. Он летел по спирали вокруг плазменной трубки, направляясь на север.
— До сих пор у нас не было времени все это сопоставить, — сказала Кэрролсон. — Прошу извинить за задержку.
— Ничего. — Лэньер покачал головой. — Может быть, ее просто взяли в плен русские. Может быть…
— Римская опросил всех и считает, что это не так, — возразила Ленора. — В Пушинке в это время не было никого, кроме нескольких советских парашютистов, сбившихся с курса. Никаких диверсионных групп, никого из наших военных. Никого, кроме Патриции.
— И буджума, — вставил Хайнеман. — Это не просто совпадение, Гарри.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
