надежду на хэппи-энд.
— Да, милая, понимаю, — мягко отзывается Пэтти.
— Я ждала идеала. Сказки. Но Эйден прав, — на губах у меня расплывается улыбка, хоть глаза и щиплет. — Такого не бывает. У каждого любовь своя, без шаблонов. Я больше не хочу того, о чём говорила.
Майя прищуривается:
— А чего ты хочешь?
В памяти всплывает Эйден ранним утром — растрёпанные волосы, тёплая рука на моей талии. Наш маленький столик на радио, куда он осторожно подпускает меня. Как он кричит моё имя в каменном переулке, шагая между фонарями. Тот завтрак, когда он молча протягивает мне тост. Его печальные глаза и бережная улыбка. Голос, шепчущий в полусне: «Кажется, это ты и есть моё волшебство».
Я поднимаю кофейную пиалу:
— Я не хочу идеала. Хочу честного. Своего. — Беру Майю за руку, и она крепко переплетает пальцы с моими. — Пора самой создавать своё чудо, малышка.
* * *
На радио я приезжаю на пятнадцать минут раньше и застаю Эйдена в комнате отдыха — он сверлит взглядом банку с нелегальным кофе и рождественским печеньем, будто она смертельно его оскорбила.
— Надеюсь, никто, кроме меня, не ворует у тебя кофе, — говорю с порога, стягивая куртку. Он едва не роняет банку, ловит её в последний момент, пальцы оставляют вмятины на боку. Я улыбаюсь. — Это же моя обязанность.
Он встречает мой взгляд, и на лице появляется моя любимая полуулыбка — с морщинками в уголках глаз. Мы весь день перекидывались смс-ками — о том, как складывать простыню с резинкой, о кощунственной пицце с ананасом и соусом ранч (фу!), о пользе кофейной пиалы… Но видеть его вживую — всё равно что оказаться в эпицентре взрыва где-то посередине груди.
Отталкиваюсь от дверного косяка и начинаю методично складывать в стопку мятые салфетки — лишь бы не кинуться к нему. А можно ли? Это ведь часть нашей игры?
Он ставит банку на стойку и, не глядя, отвечает:
— Никто мой кофе не трогает.
— Он тебя лично обидел?
— Пока нет, — в уголках глаз у него пляшет смешок, пока он наблюдает, как я складываю очередную салфетку из «Данкин Донатс69». — И что это ты делаешь?
— Тут? — уточняю я.
Он кивает.
— Создаю хаос.
Эйден делает шаг ближе, притворно интересуясь моей бесполезной работой:
— Я всегда говорил, что в комнате отдыха нужно навести порядок с бумажными изделиями.
Я кусаю губу, пряча улыбку. Он уже так близко, что костяшки его пальцев легко скользят по моей руке под свитером, вызывая мурашки.
— Чистая комната отдыха — это… — сбиваюсь, когда он наклоняется, касаясь носом моей шеи, — …залог процветания, — завершаю неловко.
— Люси, — глухо произносит он, пряча улыбку в изгибе моего плеча, и целует.
Я откидываю голову, открывая ему доступ.
— Отпусти салфетки.
— Ладно, — выдыхаю, разжимая пальцы. Бумажные хлопья осыпаются на пол.
— Хорошо, — шепчет он у самого уха, и я хватаю его за грудь свитшота.
Хотела поговорить до начала смены… но и этот вариант мне нравится.
— А теперь я хочу тебя поцеловать, прежде чем три часа сидеть в одной будке и вспоминать все те звуки, что ты издавала у меня дома на прошлой неделе. Не возражаешь?
Я киваю:
— Это… приемлемо.
Он тихо смеётся, и я чувствую этот смех грудью.
— Отлично. Иди сюда.
Он не отпускает меня, его ладонь ложится на затылок, притягивая ближе. Поцелуй выходит удивительно нежным — лёгкое посасывание нижней губы, осторожный укус, дразнящий язык… и он отстраняется. Скользнув взглядом на открытую дверь за моим плечом, снова смотрит на меня. В глазах что-то меняется, и он опускает руку.
Я ловлю его пальцы, не давая отойти. Я же пообещала Майе — буду создавать своё чудо. И, кажется, оно начинается прямо здесь, в комнате отдыха, когда я решаю сказать то, что думаю.
— Я скучала, — тихо признаюсь, чувствуя, как заливает жар. Он вытворял со мной на прошлой неделе безумные вещи, но краснею я именно из-за этих слов. — Наверное, не стоило так говорить и это не очень-то правильно, но… я скучала.
Эйден молчит, и по его лицу невозможно ничего прочесть. Сердце бьётся неровно, я изо всех сил стараюсь не пожалеть, что сказала. Может, слишком много. Слишком рано. Я всё ещё не знаю правил этой игры, и…
Большой палец Эйдена едва касается моего подбородка, мягко приподнимая лицо. Его взгляд тёплый, улыбка — обезоруживает.
Кажется, он никогда не выглядел красивее.
Я кладу ладонь ему на грудь, прямо туда, где болтается пустое кольцо для ключей. Пожалуй, на этот раз мне повезло.
— Если это было неправильно, то я не хочу быть прав, — тихо говорит он. — Я тоже скучал.
Он переступает с ноги на ногу, убирает руку и бросает ещё один быстрый взгляд на дверь за моей спиной.
— Ну и… как мы с этим поступим?
— Поступим?
— Да. Я же следую за тобой. Всё, чтобы тебе было удобно.
Я морщу лоб, ощущая, что упускаю часть смысла. Пальцами верчу в ухе крошечное красное сердечко — серьгу, что подарила мне Майя на день рождения.
— Всё, как мне удобно?
Эйден кивает, терпеливо глядя на меня.
— Мы, наверное, должны были обсудить это раньше… но я был немного отвлечён.
Его глаза темнеют, зрачки расплываются в синевато-серой глубине. Тогда, в то утро, мне понадобилось четыре попытки, чтобы уйти из его дома. Мы точно не разговаривали — не тогда, когда он поднёс мою руку к губам и слизал каплю клубничного джема с большого пальца.
Я выдыхаю дрожащим вздохом.
— Да, пожалуй, мы это не обсудили, — соглашаюсь и покачиваюсь на месте, глядя на него. — Раньше у меня не было секса на кухонном столе. Это был… новый опыт.
Эйден облизывает нижнюю губу, явно вспоминая то же, и смотрит прямо на меня.
— Может, просто вести себя, как обычно? Как мы и вели себя до этого?
Мне не хочется притворяться, но и объяснять что-то кому-то — тоже. Сейчас мне особенно дорого, что это только между нами. Маленький секрет, известный лишь мне. И Эйдену. Никогда раньше у меня не было ничего, за что я бы так жадно держалась. И я хочу сохранить Эйдена Валена только для себя — хотя бы до того, как в дело вмешаются все, включая балтиморских тётушек. Нам ведь необязательно говорить об этом вслух, правда? Пусть это останется между нами.
Он засовывает руки в карманы. По лицу видно: хочет что-то сказать, но вместо этого снова косится на дверь, проводит ладонью по челюсти — будто силой прогоняет мысль. Улыбается, но выходит
