Наталья отчаянно, как утопающая, цеплялась за свое семейное благополучие, не борясь, но и не желая принять очевидного. Соня предпочла бы настоящую, честную схватку, в которой она, несомненно, одержала бы победу. Но Наталья по безволию своему не вступала с ней в бой, хватаясь за истлевающие семейные связи, которые рассыпались в ее руках. Ну неужели она не видит всей разницы между ними? Неужели она не понимает, что проигрывает молодости, красоте, жизненной силе, в конце концов? Неужели она своим убогим умом не сознает, что шанс ее давно упущен и ее попытки вернуть мужа жалки, если не сказать больше – они бездарны.
Соня села рядом с Леонидом за стойку бара на ее кухне, которая служила также обеденным столом, и нервно затянулась тонкой сигаретой.
Леонида же на секунду прожгла тяжелая боль, чувство вины и стыда. Но быстро отпустило. Потом он подумал о глупости жены, которая в тот момент, когда он уходит от нее, замышляя развод и окончательный разрыв, открывает рот, как подыхающая рыба, и выдавливает из себя бессмысленные слова, ненужные, лживые, ненастоящие, о чувствах, которых никогда и не было, и сейчас эти слова звучат как насмешка над их прожитой жизнью. Он должен взять в себя в руки и объяснить ей раз и навсегда, что между ними все кончено. Их больше ничего не связывает. Они не семья.
Он долго размышлял, но открытку оставил.
– Она – это часть моей жизни, – пояснил он и взял в руки вилку. Сегодня на ужин подавали картофельные оладьи с морковным салатом. – А нормальное что-нибудь есть? – спросил он, и в голосе его прозвучало раздражение.
– А что ты называешь нормальным? – с не меньше раздражением бросила Соня.
– Ну, мясо там. Или рыба.
– О господи! – всплеснула она руками. – Ты же знаешь, что я веган! Что я не ем трупы животных! Ну сколько раз об этом говорить?
– Ну ладно, ладно, – сказал он примирительно, не желая портить отношения. Хотя настроение было паршивым.
Между тем Соня и не думала идти на попятную.
– А я хочу, чтобы ты выбросил навсегда эту часть твоей жизни, – упрямо твердила она, прерывая его унылую трапезу, – порви с ней немедленно. Зачем тебе это? У тебя сейчас новая жизнь и новая семья.
– Я и так слишком много ради тебя выбросил…
– Ах, так! – разъярилась Соня и, недолго думая, швырнула ему в лицо стакан с томатным соком, который держала в руке. Стакан, проделав замысловатую траекторию, приземлился прямехонько на голове Леонида, испачкав его липкой красной слизью. Ни слова не говоря, он поднялся, ушел в ванную, тщательно вымылся, вернулся за стол, принялся за еду.
Повисло молчание. Соня ощущала неловкость, проклинала себя за глупое поведение и готова была понести любое наказание. Леонид молчал и жевал картофельные котлеты.
– Ну-у? – протянула она виновато.
– Что?
– Ты ничего мне не скажешь?
– А что я должен тебе сказать? – спросил он вполне искренне и, подняв стакан с пола, заново наполнил его соком.
– Наорать, выматерить, избить, в конце концов! – закричала Соня, и в голосе ее задрожали слезы. – Сделай хоть что-нибудь! Неужели ты ничего не хочешь сделать?
– Не хочу, – тихо ответил Леонид, выпил и посмотрел в сторону.
– Тряпка, а не мужик, – бросила Соня.
* * *
Конечно, было бы очень эффектно, если, вернувшись, Наталья обнаружила пустую квартиру и лаконичную записку примерно такого содержания: «Я ухожу. Прости». Она бы, конечно, впала в истерику. Может быть, даже позвонила бы ему несколько раз, напоровшись на его холодное равнодушие. Она бы, конечно, возненавидела его. И настроила против него Лилечку, которая, впрочем, давным-давно перестала интересоваться родительскими отношениями и участвовать в их ссорах. У нее была собственная насыщенная жизнь. Она появлялась изредка и то лишь с одной целью: попросить у отца денег. Даже маленькая Аманда ее не очень заботила.
Да, это был бы красивый, эффектный, почти театральный жест. Но Леонид не мог этого сделать – мешала внутренняя порядочность, которую, по собственному убеждению, он до сих пор сохранил. Поэтому жену он встретил дома.
Вернувшись, Наталья была болтлива и возбуждена. Она даже похорошела за эти недели отдыха: на щеках появился румянец, на губах – улыбка. Она несколько встряхнулась и оживилась; в ее жестах, словах, поведении появилась даже некоторая витальность, которая так резко контрастировала с прежней вялостью и апатией.
Наталья тарахтела без умолку, выуживала из чемодана какие-то сувениры-безделушки, одновременно утешала Аманду, бестолково показывала Леониду покупки, потом зачем-то обратно отправляла их в чемодан.
Он искал предлога, чтобы поговорить с женой и объяснить ситуацию. Боялся, что его обожжет чувство вины и Аманда станет глядеть на него капризным укоризненным взглядом, а ему захочется провалиться сквозь землю, не находя себе места… И он будет страдать – как от невыносимости такого двойственного существования, так от того, что душа его не может выбрать. И Наталья сама, как осужденная на смерть, послушно укладывала голову на плаху, предоставляя тысячу удачных моментов для разговора. Он не решался, молчал, ерзал на стуле, курил, а она тараторила какую-то бессмысленную чушь про то, как прочитала в журнале про фэн-шуй и про интерьер в спальне для улучшения семейной жизни.
– Но нам ведь не надо ничего улучшать, да? – Она обращалась к нему с улыбкой, как бы случайно, и впивалась в него
